– Сейчас я тебе кое-что покажу. – Он открыл заднюю дверь. – За мной должок.

Следуя за ним, я вышел из дому в узкий, петляющий переулок.

Мьюллен отворил заднюю дверь и пригласил меня:

– Пойдемте, мистер Данстэн.

128

Капитан поднимался вверх по тесному переулку, повторяя его крутые повороты, устремляясь вперед с легкостью человека, хорошо знающего путь через эту сеть неожиданных перекрестков и кирпичных двориков.

– Знаете, как называется этот чертов коридор?

– Щетинная, – сказал я.

– А почему, знаете?

– Потому что узкая, наверное.

– Неплохое предположение.

Мьюллен предоставил мне гадать, прав я или нет, и свернул в переулок в два раза шире Щетинной. Неясный силуэт капитана сместился чуть в сторону и остановился – он ждал меня. Широкий переулок уходил вправо на двадцать футов и упирался в кирпичную стену. Здесь Щетинная заканчивалась: она не выходила – как я предполагал – на одну из улиц на границе Хэтчтауна, а упиралась в тупик между кирпичной стеной и покосившимся фасадом давно забытого литейного цеха. Взглянув на стену, я увидел надпись «Живодерня».

– Знаете, чем занимались живодеры?

Я не знал.

Капитан махнул рукой на здание, которое я принял за литейный цех. Его широкие двойные двери были со вставными стеклами и напоминали двери старой конюшни на Бакстон-плейс. Мьюллен налег плечом на одну половину дверей и сдвинул ее в сторону; все сооружение задрожало. Мы вошли в длинное просторное помещение, на покосившихся стенах которого тускло поблескивали крючья. В центре, ниже уровня плотно утоптанного земляного пола, располагался круг футов шести диаметром. Густой запах смерти ударил мне в ноздри, и я чихнул. Мьюллен подошел к яме.

– Сто лет назад по этому переулку сюда приводили старых лошадей. Двойные двери должны были им напоминать их родные конюшни.

– Так чем занимались живодеры? – спросил я.

– Почти всюду по стране живодеры резали отслуживших свой срок лошадей, а из их копыт варили клей. Некоторые сдирали шкуры и отправляли на сыромятни. Здесь же, в Эджертоне, обрезали хвосты и гривы и продавали их в мастерские по изготовлению париков и матрацев. Когда лошадь входила внутрь, бумеры – так их тогда называли – били им в лоб молотом. Лошадь падала, и человек, который назывался подъемщиком, поднимал ее с помощью вот этой штуковины. – Мьюллен показал на длинную, наполовину заржавевшую цепь, свешивающуюся с потолка. – Стригальщики состригали конский волос, и подъемщик подвешивал тушу на крюк. Когда приходило время, он вновь поднимал ее, заводил над ямой и опускал туда. А яма… В яму сбрасывались туши.

– Глубокая? – Я заглянул вниз в черный недвижимый омут в шести-семи дюймах от края ямы.

– Глубокая. В дни, когда работы было особо много, живодеры сбрасывали туда десять-двенадцать лошадей, и не было такого, чтоб хоть одна из них всплыла. Оттуда вообще никогда ничего не всплывало. Говорят, трупы лошадей все еще там, у Живодера, – в полном сборе.

– А там что – кислота?

Мьюллен отошел от ямы, подошел к стене и ковырнул носком ботинка землю. Затем нагнулся и поднял что-то вроде небольшой буханки хлеба. Когда он приблизился ко мне, я разглядел в его руках расколотый булыжник.

– Смотрите. – Неуловимым движением Мьюллен бросил камень в яму. В то мгновение, когда камню оставалось лететь до поверхности два-три дюйма, мне показалось, что готовое поглотить его черное зеркало подернулось едва заметной рябью. Затем, ударив из-под поверхности, яростная раскаленная струя закрутила камень, будто невесомую пробку, – над поверхностью появился завиток дыма, поплыл ко мне и резанул ноздри.