Порой мне кажется, что всех, кого я в жизни знал, не оставляло ощущение утраты какого-то загадочного, но жизненно важного качества, и что все они хотели найти несуществующее место, которое было бы тем самым правильным местом, и что со времен Адама в райском саду жизнь человеческая состоит из мучительных поисков и получения в процессе этих поисков синяков. Накануне моего двадцатишестилетия меня приняли на работу в отдел продаж телефонов только что народившейся компании по производству программного обеспечения в Дерхэме, Северная Калифорния, и я преуспел в делах настолько, что был отправлен на курсы повышения квалификации и вскоре получил должность программиста на полную ставку.

Во всех своих скитаниях я старался держаться подальше от Нью-Йорка – боялся, что «Эппл» размажет меня по стенке. Через три года после того, как я стал программистом, компания переехала в Нью-Брунсвик, Нью-Джерси. Впервые в жизни у меня появилось немного денег на банковском счете, и как только я приехал в Нью-Брунсвик, на горизонте заиграл огнями Нью-Йорк, маня и зазывая меня на праздник. Каждые два-три вечера в месяц я садился в электричку, приезжал в город и ходил в рестораны или джаз-клубы. Я побывал на посвященном Бетховену творческом вечере пианиста Альфреда Брендела в Эвери-Фишер-холле и на «Missa Solemnis» Роберта Шоу в Карнеги-холле. Я слушал Би-Би Кинга и Фила Вудза и попал на один из последних концертов Эллы Фицджеральд. Со временем я стал возглавлять несколько подразделений фирмы по производству программного обеспечения в Нью-Йорке, а два года спустя после переезда в Нью-Джерси получил более престижную работу, собрал вещи и поехал на праздник.

Я поселился в квартире через дорогу от церкви Святого Марка на Ист-Тенз-стрит, у меня была достойная должность в приличной фирме, и я был счастливее, чем когда-либо прежде в своей жизни. Правильное место оказалось тем самым, которого я всегда наиболее опасался, так что все складывалось не так уж плохо. В мои дни рождения я звонил на работу, сообщал, что не приду в связи с плохим самочувствием, и оставался лежать в постели.

Именно тогда, в разгар моей спокойной и упорядоченной жизни, меня стала мучить тревога о матери.

12

Тревога эта поначалу дала о себе знать как своего рода предчувствие. Через несколько месяцев после переезда в Нью-Йорк я позвонил тетушке Нетти и спросил, нет ли каких вестей от Стар. Никаких, сказала Нетти, а у тебя? Я ответил ей, что беспокоюсь, и сообщил номер своего телефона.

– Эта девчонка сделана из железа, – сказала Нетти. – Вместо того чтобы волноваться за свою мать, тебе для разнообразия следовало бы поволноваться за себя самого.

Я уверил себя: Нетти обязательно позвонит мне, если случится что серьезное. Нетти обожала всякие бедствия, так что сигнал тревоги выдаст своевременно. А что, если Стар сама не поднимет тревогу и не предупредит тетку? Я снова позвонил Нетти. Она сказала, что мама в Ист-Сисеро.

– Дает концерты, – доложила она, – с двумя старыми жуликами.

Я попросил у нее номер телефона Стар, но Нетти, оказывается, потеряла его, а имена двух старых жуликов припомнить не смогла. Они владели ночным клубом, но и название клуба она тоже благополучно запамятовала.

– Да это и неважно, – сказала она. – Стар даст знать, если ей понадобится помощь, а если что-нибудь стрясется с нами, просить ее не придется – сразу примчится сюда. Она узнает. Данстэны всегда обладали даром ясновидения, и Стар тоже досталось немного. И тебе, кстати, тоже. Я так думаю.

– Ясновидение? – переспросил я.