Вдвоем с женой они занимали бывший миссионерский дом. С дороги его даже не было видно. Прежде, как рассказывала моя мать, вокруг дома зеленела лужайка, но после смерти проповедника миссия пришла в упадок, а газонокосилка заржавела. Вскоре дом обступили заросли, а к тому времени, когда я появилась на свет, мистер и миссис Лупоглаз и вовсе отгородились от мира. Их видели только в те дни, когда Лупоглаз вывозил жену на улицу. Ходил кругами, как старый коняга вокруг колодца. У тележки были бамбуковые поручни. Миссис Лупоглаз за них держалась.

Для всякого лицедейства нужны зрители. Но миссис Лупоглаз даже не смотрела в нашу сторону. Мы того не стоили. Пустое место. А нам хоть бы что. Нас-то больше занимал мистер Уоттс.

Поскольку Лупоглаз был единственным белым на многие мили вокруг, малыши разглядывали его разинув рты, не замечая, что на их смуглые ручонки капает подтаявшее мороженое. Те, кто постарше, собравшись с духом, стучались к нему в дверь, чтобы задать несколько вопросов «для домашнего задания». Но когда дверь отворялась, некоторые застывали на месте и только таращились во все глаза. Правда, знала я одну девочку повзрослее, которую пригласили войти; не всем так везло. Она потом говорила, что в доме не повернуться от книжек. Эта девочка попросила его рассказать про свою жизнь. Лупоглаз усадил ее на стул, поставил перед ней стакан воды, и она, вооружившись карандашом, открыла тетрадку. Он сказал:

— Живу я, детка, очень долго. И надеюсь еще пожить.

Она это записала. На другой день показала тетрадь учительнице и удостоилась похвалы за такое начинание. Потом эта девочка даже принесла показать свои записи нам с мамой, так что я о них знаю не понаслышке.

Мало того, что Лупоглаз был последним из белых, — в наших глазах он выглядел очень значительной фигурой: во-первых, его окутывала тайна, а во-вторых, он служил доказательством кое-каких важных истин.

Мы росли в убеждении, что белый цвет — это цвет самых главных вещей: мороженого, аспирина, ленточек, луны, звезд. Правда, в детстве моего дедушки белые звезды и полная луна были куда важнее, чем теперь, когда у нас есть генераторы.

Наши деды, впервые увидев белых, подумали, что это привидения или какие-то новоявленные мученики. А собаки поджали хвосты, разинули пасти и уселись на дороге в ожидании праздника. Может, эти белые люди умеют прыгать задом наперед или перемахивать через деревья. Может, у них скопились объедки. Собаки всегда на это надеются.

Первым белым, встретившимся моему деду, был потерпевший кораблекрушение яхтсмен, который попросил у него компас. Дед не знал, что это такое, а потому с уверенностью ответил, что компаса у него нет. Представляю, как он сцепил за спиной руки и растянул рот в улыбке. Боялся, что будет глупо выглядеть. Вслед за тем белый попросил карту. Дед не мог взять в толк, о чем идет речь, и указал на израненные белые ноги. Хотел разобраться, почему акулы не ринулись на такую приманку. Тогда белый человек спросил, что это за место, где его выбросило на берег. Наконец-то дедушка смог быть полезным. Это остров, объяснил он. Белый поинтересовался, есть ли у острова название. Дед ответил ему словом, которое по-нашему как раз и означает «остров». А дальше белый осведомился, где находится ближайший магазин, — и тут дед не удержался от смеха. Он указал на кокосовую пальму и куда-то вдаль, через плечо чужака, в ту сторону, откуда его вынесло на песок: там простирался бескрайний океан, кишащий рыбой. Мне полюбилась эта история.

Кроме Лупоглаза, то бишь мистера Уоттса, и бригады шахтеров-австралийцев, я, считай, живьем и не видела белых. Зато в одном старом фильме видела. Однажды на уроке нам показали прибытие какого-то там герцога, заснятое давным-давно, году в тысяча девятьсот с чем-то. Камера уставилась герцогу в лицо и молчала. Герцог кушал. У герцога были усы, и у других белых тоже. И герцог, и его свита явились в белых брюках.