Обед, несмотря на отсутствие заявленных филейчиков, перепелов и стерляди, был восхитителен. Он был выдержан в древнерусском стиле. Повар постарался на славу. Лебедь жареный, медвяной. Мальвазия в золотых кубках, тетерева, журавль под взваром в шафране, лососина с чесноком, заяц в рассоле.

— Угощайтесь, — Генрих Наркисович широким жестом пригласил меня к столу.

— Да вы патриот, Генрих Наркисович! — сказал я и уточнил: — Русский патриот.

— Чтобы быть русским патриотом, совершенно не обязательно быть русским по национальности, — напыщенно сказал он. — Может, вы хотите еще чего-нибудь? Говорите, не стесняйтесь.

Когда-то я редактировал кулинарную книгу со старинными русскими рецептами. Мне не хотелось ударить в грязь лицом. Я напрягся…

— Мне бы чего-нибудь… — я защелкал пальцами, усаживаясь и покрывая салфеткой колени, — чего-нибудь этакого. Вроде тюри с редькой, вымени отварного, яиц с крапивой и свекольного кваса.

— Это в следующий раз, — миролюбиво откликнулся он. — А пока — чем богаты, тем и рады.

— Как это есть? — спросил я хозяина, когда увидел все это великолепие на столе да еще на золотых блюдах. — Я в затруднении.

— Руками, мой юный друг, руками!

Я так наелся, что с трудом вышел из-за стола. Вечер был посвящен игре в карты, сигарам, коньяку и болтовне. Генрих Наркисович делился своими воспоминаниями и учил Вику правильной семейной жизни.

— Я много грешил, но я всегда придерживался строгих моральных правил, — назидательно сказал он и бросил на Вику многозначительный взгляд.

— Ты, по слухам, не пропускал ни одной юбки, — вскользь заметила она, тасуя колоду.

— Это не имеет ни малейшего отношения к морали! Душа мужчины не должна отвечать за прегрешения тела! — запротестовал он. — И потом, это наглая ложь! Я знаю, какой негодяй распространяет эти слухи! Повторяю, я всегда придерживался строгих моральных правил. Мои отношения с женщинами, — он помедлил и в задумчивости почесал бороду, — неизменно носили дружеский характер, базировавшийся на взаимном уважении.

— Тому доказательство семь твоих браков. Хотелось бы знать, изменял ты своим женам или нет?

— Чрезмерное любопытство наказуемо, — пробурчал Геворкян.

— Нет, ты должен признаться! Изменял?

— Практически нет.

— Практически нет?! — дьявольски захохотала Вика. — Значит, изменял!

— Очень редко. Хотя стоило бы почаще. А они, мерзавки, мне изменяли. К счастью, я не ревнив. Удивительное дело, я им практически не изменял, а мне, такому красавчику, душонку, жены изменяли. И делали они это с размахом. А ты изменяла своим мужьям? — он резко повернулся к Вике.

— Нет, — сказала она и преданно посмотрела Геворкяну в глаза. И добавила: — И ничуть об этом не жалею.

* * *

В каждом человеке от рождения намешано всего поровну: и порока, и добродетели. Чуть перегни палку в сторону порока, и ты — негодяй. Перегни палку в сторону добродетели, соверши, к примеру, героический поступок, лучше со смертельным для тебя исходом, и ты — почти святой.

Как сказал один умудренный жизнью писатель, во всем должна быть капелька абсурда. Без этой капельки жизнь была бы убийственно скучна. Абсурд — это отсутствие намека на порядок, на общепринятую норму.