Азорские острова отпали. Выяснилось, что туда ни посуху, ни по воде не добраться. Только по воздуху. Обойдусь как-нибудь. Тем более что ветряных мельниц и в других местах хватает.

Через день мы вернулись в Москву. Пока летели, друг с другом почти не разговаривали. Оказалось, что мы, если нас не связывают служебные отношения или кратковременное застолье, не можем длительное время находиться рядом. Вывод: бесценный друг тогда бесценен, когда он, не мешая нам жить так, как нам хочется, находится в пределах досягаемости, но не слишком близко.

В самолете меня так била нервная дрожь, что пришлось обратиться за помощью к стюардессе. Та измерила давление и дала мне какую-то сомнительную таблетку, от которой у меня разболелась голова. Но как только нога ступила на родную землю, дрожь и головную боль как рукой сняло.

Глава 40

Сразу после возвращения я решил, что пора заканчивать свои литературно-промышленные изыски. И не стоило с этим тянуть. И я почти даром запродал Издательский дом смуглолицему джентльмену с кавалерийскими усами, возглавлявшему этажом ниже рекламное агентство «Унион».

Мы сидели в его роскошном кабинете. Дорогая деловая мебель, ковер, в котором по щиколотку утопала нога, напольные вазы, стильные светильники, аквариум с разноцветными рыбками и даже миниатюрный террариум с крокодилом размером с крысу.

— Живой? — спросил я.

— Не только живой, но и кусается, сволочь, — последнее слово он произнес, глядя мне в глаза. Мол, истолковывай, как знаешь.

— У меня есть одно условие, — сказал я. — Вы издадите мой роман.

— Вы же знаете, как это делается, — цинично скривил губы смуглолицый джентльмен, глядя, как кубики льда истаивают в стакане с виски. — Платите, и мы издадим хоть самоучитель игры на балалайке, назвав его романом века.

Опять Аня. Я неотступно думал о ней. Меня к ней тянуло, как к чему-то запретному, но без чего невозможно обойтись. Я был как тот неразумный мальчишка, что с простудой лежит в постели и при этом страстно мечтает о сливочном мороженом.

Что мне делать с карандашным рисунком, шедевром Димы Брагина? Если я верну его Ане, я совершу преступление — прежде всего по отношению к покойному: потому что рисунка этого никто никогда не увидит. Вряд ли она поймет истинную цену шедевра. В лучшем случае эта милая простушка положит рисунок в альбом рядом с засушенной розой. Или просто потеряет.

Я позвонил Сашке Цюрупе. Через день мы встретились в моем излюбленном ресторане на Трубной. Я прихватил с собой рисунок.

Мои барышни были на месте. Увидев меня, они заулыбались и прошелестели губами вот так: «пу-пу».

— Узнаю руку Брагина, — сказал Цюрупа, рассматривая рисунок. — Да, недурно, весьма недурно, я в этом разбираюсь. Но сейчас… — он замолчал, в раздумье поджав губы.

— Что — сейчас?.. — переспросил я, наперед зная ответ.

— Этот рисунок разделит печальную судьбу тысяч, если не миллионов шедевров, — сказал он. — Я называю то, что творится в нашем деле, помойкой. Определяют все не истинные знатоки, которых теперь днем с огнем не сыщешь, а деньги. Назначат какого-нибудь Пашу Иванова современным Сезанном, вложатся в раскрутку, на весь мир раструбят о появлении нового гения и спустя короткое время празднуют победу, то есть приступают к усердной стрижке купонов. Деньги, деньги, деньги… Сейчас я раскручиваю одного наркомана, успешно подражающего великому каталонцу. Впрочем, думаю, в твоем литературном деле не лучше. Искусство пропало!

— Совсем?

— Искусство пропало! — подвывая, повторил он.