— Богат и знаменит. Музеи покупают его картины. Но он сейчас в депрессии, его бросила жена. Вот телефон, позвони ему, развей тоску, — и он продиктовал номер телефона, находящийся совсем рядом с моим домом.

— И давно он там живёт? — изумилась я.

— Лет десять.

— Надо же, а я именно сейчас оттуда переезжаю.

Любопытство раздирало пополам. Но как могло получиться, что, живя бок о бок, за десять лет мы ни разу не увиделись? Жалко, могли бы по-соседски дружить семьями… Значит, его бросила старая жена, на которую я по юношеской невоздержанности ополчилась почти двадцать лет назад!

В этот момент я собиралась издавать переведённую на русский и адаптированную к российским реалиям книгу своего английского троюродного брата, профессора-натуропата Питера Дедмана. Уже нашла двух пожилых пираток, организовавших издательство «Культура и традиции» (впоследствии они нагло обокрали меня и Питера на издании книжки). Но с иллюстрациями ещё было неясно. Я позвонила художнику и стала официальным тоном склонять его к сотрудничеству.

— Я живописец, — злобно сказал он. — Я оформил всего одну книгу в жизни своему другу. Мне это неинтересно. Особенно в данный период жизни. Больше не звоните, это бесполезно.

— Я бы хотела встретиться с вами, мне кажется, это может повлиять на ваше решение, — промурлыкала я.

— Ошибаетесь. Как бы вы не были неотразимы, меня это не заинтересует. У меня другой период жизни. Приходите завтра в пять, у меня будет на вас двадцать минут. Записывайте адрес.

Собиралась, как Наташа Ростова на первый бал. Мне были нужны судьбинные разъяснения. Хотелось взрослыми женскими мозгами понять, что же было двадцать лет назад. Я подошла к дому. Это был дом… в который я ходила за кофемолкой. Доехала до соответствующего этажа и похолодела, поняв, что иду в ту самую квартиру. Открыл солидный, но ещё товарный господин, в котором едва угадывался патлатый художник. Вся возвышенная рассеянность конвертировалась в брезгливую раздражённость. Скользнув по мне машинально раздевающим взглядом, пригласил в комнату и подал чаю.

Я ошалела и начала нести что-то про район и погоду. Он мрачно курил. Боже, как он стал стар. Не физически. Старость была не в том, как он сидел, а в том, как он слушал. Я сделала паузу, он посмотрел с обидой и сказал:

— Моя жена уехала в Америку и увезла детей.

— Я знаю, — тактичным голосом ответила я, полагая, что узнал и сокращает дистанцию для обсуждения наболевшего.

— Откуда вы знаете? — напрягся он. Не узнал.

— Случайно познакомились. Ей было очень тяжело уезжать, — попыталась утешить я. — Но ведь здесь дети от первого брака.

— И от первого, и от второго. Дело не в этом! Дело в том, что я взял девочку, студентку, и дал ей всё. Я работал как вол!

— Что же такое надо ежедневно делать с женщиной, чтобы она убежала с двумя маленькими детьми в неведомое от достатка, а главное, от любимого мужа? — спросила я в наглую.

— Она кричала, что я задавил её как личность, что я сделал из неё кухарку, что она хотела заниматься наукой. Какая наука, если у тебя двое детей и муж обеспечивает?

— Двое детей было не только у неё, но и у её мужа. Значит, оба должны были вносить посильный вклад в домашнее хозяйство.

— Но я был состоявшийся художник, а она была никто. Просто красивая девочка!

— Если бы она была «никто», она бы никуда не уехала. Вопрос в том, что она не захотела быть «никем» и даже сумела вырваться из-под давления такого взрослого и опытного деспота.

— Это она вам говорила? — вздрогнул он.