— Как крупный, у меня рост метр восемьдесят семь.

Он приехал наглаженный и торжественный, с бутылкой водки. Мы долго не могли взять нужный тон, он рассказывал о диссертации, я даже подумала, что перешли к человеческим отношениям, и попросила книгу. Не дал.

— Ну тогда торопитесь, клиент, не рассиживайтесь, — рявкнула я.

— Подождите, мне для этого надо выпить бутылку водки, — жалобно ответил он.

Ещё немного, и я послала бы его вместе с книгой. Но к донышку бутылки глаз у него заиграл, он стал свободен, обходителен, ослепителен, и всё, что происходило в постели, было божественно.

— Ты что, идиот? — спросила я утром. — К тебе женщины должны в очереди стоять!

— Во-первых, я очень застенчив. Во-вторых, когда я был маленький, если я приходил из школы с пятёркой, мама меня целовала, если с четвёркой, целый день со мной не разговаривала. Я привык покупать женщин, но никто не хочет встречаться со мной во второй раз.

— Я тоже не буду.

— Но ведь было хорошо.

— Пока я не вспоминала, что всё происходит за гонорар. Слушай, есть масса баб, мечтающих спать с мужиками за что-то, хоть за три копейки. Почему бы тебе не жить с ними?

— Они мне противны.

Так и разошлись. Я — с томом Белинкова, он — с комплексами. Случайно видеться нам было негде. Я встретила его через десять лет. Он был такой же красавец, только посеребрённый сединой, и совсем спивающийся. С ним была злобная страхолюдина, представленная женой.

Я написала первую серьёзную пьесу. Она называлась «Завистник». Все ахали, но никто не поставил. Ее репетировал в бывшем помещении журнала «Театр» и даже прогонял на зрителе покойный Александр Демидов. Но в процессе постановки у него всё время менялись жёны и возлюбленные, которых он вводил на главную роль. Спектакль от этого трясло и будоражило, тем более, что в перерывах дамы ещё и выясняли отношения.

Пьеса очень понравилась Зиновию Гердту, он был другом Олеши, но от предложения сыграть главную роль отказался. Сказал: «Куда мне, я некрасивый, хромой, а Юра был красавец. В него были влюблены все официантки „Националя“».

Итак, я выполнила лирический список, написала пьесу и немного привела в порядок свою психику после двухлетнего сидения с детьми. Но когда сыновья вернулись с отдыха бледные худые и задёрганные, поскольку Саша, его родители и моя мама провели время в разборках о том, кто правильно воспитывает детей, поклялась больше ни разу до совершеннолетия не отпускать детей на лето.

В мае меня уволили из Союза писателей. Я была неудобна как работник, у меня болели сыновья, и не было покровителя. Они что-то мухлевали, перевели на другую должность и тут же эту должность ликвидировали. Я была слишком молода и неопытна, чтобы качать права. Я ещё не подозревала, что это дискриминация по половой принадлежности. Получив трудовую книжку на руки, я столкнулась с тем, что, несмотря на наличие маленьких детей, должна приносить в Литинститут два раза в год справки с работы или быть отчисленной. Справки были нужны, потому что я училась как заочница. (Москвичей без блата брали только на заочный.)

Устраиваться на новую работу, имея двухлетних близнецов было не реально, я никому не была нужна. Выходом было оформиться литературным секретарём к какому-нибудь писателю. Это было популярно, все жёны и дети писателей были оформлены у друзей литсекретарями. Точно так же прятались от обвинений в тунеядстве диссиденты.

Но у друзей и возлюбленных уже были липовые секретари, а знакомые, у которых имелась вакансия, либо немедленно предлагали переспать, либо, наоборот, боялись, что жёны примут меня за любовницу. Моих поэтических публикаций и рукописей пьес было бы достаточно для того, чтобы кто-нибудь благородно прикрыл меня от государства, будь я мужчиной или малопривлекательной женщиной.