— Там очень широкий каменный подоконник, за окном декоративная решетка с цветочками. Как надо было ее толкнуть, чтобы она вылетела в окно, не попытавшись зацепиться ни за подоконник, ни за ажурный балкончик, не сбив ни одного цветка.
— Самоубийство? — предположила Таня и сама себе ответила. — Записки, конечно, нет.
— Записки нет, есть сломанный стул и сорванная штора.
Поглядев на опустевшую сковороду, Таня поднялась и подошла к плите сварить кофе. Помолчав несколько минут, она дождалась, пока над туркой поднимается черная ароматная пена, налила кофе в две микроскопические чашки, щедро разбавила молоком и сказала:
— Чем больше я думаю, тем больше мне кажется, что это — постановка. Я абсолютно верю твоим описаниям. Знаешь, у меня в голове прямо картинка нарисовалась.
— Для ссоры там было слишком чисто, — согласился я. — В мусорном ведре — использованные презервативы и остатки романтического ужина: шкурки от фруктов, шоколад, на балконе — пустые бокалы от вина. Если они поругались, то уже потом.
Помолчав, я неохотно добавил.
— Есть кое-что еще.
Таня не пошевелилась, но ее плечи напряглись, словно она догадалась, о чем я хочу сказать. Я залпом допил кофе, проглотил немного гущи и закашлялся, отфыркиваясь. Таня терпеливо ждала, и только ее тонкие пальцы нервно подергивались от напряжения.
— У меня… Понимаешь, у меня опять это было, — неохотно выдохнул я. — Это ощущение. Холод. Прикосновения. Дыхание. Особенно после того, как я увидел этих бабочек. Словно привет с того света.
— Тебе не могло показаться? — участливо спросила Таня. Я криво усмехнулся и пожал плечами.
— Все может быть. Я не ожидал увидеть на картинах мнемозину, потому что… Черт, ты сама все понимаешь.
Таня отодвинула нетронутую чашку в сторону и выдернула сигарету из пачки. Закурив, она нервно помахала перед лицом рукой, разгоняя дым, а затем спросила:
— Это… ощущение… Не могло оно появиться потому, что ты был в доме Ксении?
Я отрицательно покачал головой.
— Я часто бываю в разных домах. В том числе и тех, где недавно умерли люди. Но еще ни разу мертвецы не касались меня, если умерли своей смертью или в результате несчастного случая.
— Из этого ты сделал вывод, что Ксению убили? — без всякой иронии спросила Таня. — Или ты сделал такой вывод, осмотрев ее квартиру.
— Я подумал о том, что ее убили до того, как попал в ее квартиру, — возразил я. — Или же, она покончила с собой. И тогда возникает вопрос: почему она на это решилась?
Таня вздохнула и отвернулась к окну. Ее худые плечи тряслись.
— Ты хочешь узнать, что случилось с Ксенией? — спросила она тусклым, неживым голосом. — Или взялся за это дело, потому что Рокотов пообещал тебе помочь свести с Чигиным счеты?
— Не знаю, — честно ответил я.
6
Таня уговаривала остаться, но я не поддался, скомкано попрощался в дверях и выскочил в душный летний вечер, когда за окном уже совсем стемнело. Мошкара моментально атаковала мое пропотевшее лицо. Отмахиваясь, я торопливо уселся за руль, закурил, завел мотор и бездумно уставился перед собой. Просидев в машине пару минут, я тронулся с места.
Домой я не поехал. У меня уже пару часов зудело под ложечкой, неприятное, хорошо знакомое тягучее ощущение. В этот вечер меня ждали на другом конце города, а я не собирался противиться. Притормозив на светофоре, я пропустил запоздалую влюбленную парочку, которые висли друг на друге и глупо хохотали, и с неожиданной завистью подумал: вот, мне уже не придется так делать. |