Да и недосуг мне бегать на розыски, сейчас мой полк мимо пройдёт, не дай бог меня в строю хватятся и объявят дезертиром. — Солдат вынул из-за пазухи измятый серый конверт и протянул бабе Глаше. — Сделай милость, отдай письмецо Фаине.

— Да кто его знает, что у тебя в письме писано, — заартачилась баба Глаша, — я цидульку твою передам и окажусь в заговорщицах. Вон, в нашей деревне у старосты нашли записочку от губернского головы и расстреляли обоих ни за что ни про что. Такие же, как ты, с красными звёздами на шапках и палили.

— Я тебе, бабка, не губернский голова и не староста, а боец Красной армии! — с яростью рявкнул солдат. — Говори, передашь письмо или нет?

— Я передам!

Под враз наступившую тишину из ближайшей двери вышла Розалия Ивановна. В поношенной серой блузке, застёгнутой по горло, и чёрной юбке она походила на классную даму, только что отчитавшую нерадивого ученика.

— Давайте мне вашу корреспонденцию, молодой человек. — Не торопясь, она осмотрела красноармейца сквозь пенсне и, видимо, осталась удовлетворена. — Можете не сомневаться в моей честности. Я отбывала каторгу, когда вы ещё не родились.

— Политкаторжанка! — На лице у красноармейца нарисовался восторг. Почтительно сорвав с головы будёновку, он вытянулся по стойке смирно.

Розалия Ивановна приосанилась:

— Именно, так.

С почтенным полупоклоном он опустил конверт в протянутую ладонь Величко-Величковской и полушёпотом произнёс:

— Благодарствуйте, товарищ политкаторжанка!

С царственным достоинством та кивнула, словно ей передали высочайшую грамоту.

Едва за красноармейцем захлопнулась дверь, как баба Глаша с криком взвилась на Розалию Ивановну:

— И куда это ты суёшься без спроса? Мне конверт был даден, а не тебе! Ишь, выскочила, как лягушка из лопуха. — Она скривилась и передразнила: — «Можете не сомневаться в моей честности»! А я, получается, нечестная! Воровка, да? Скажи, воровка?

На шум в коридоре подтянулась Акулина, за ней баба Маша, и когда в общей сваре шустрый Тишка выхватил из рук Розалии Ивановны конверт, в коридоре закипала драка трое на одного.

Но Величко-Величковская, закалённая на каторге, не привыкла давать себя в обиду.

— Ах вы, куры безрогие, — сказала она зловещим шёпотом, — да когда вы у себя в деревне коровам хвосты крутили, я генерал-губернатору шесть пуль в грудь всадила, и рука не дрогнула!

В наступившей тишине стало слышно, как ойкнула баба Маша, а баба Глаша вдруг замахала руками и закрестилась:

— Убивица! Чур нас, чур!

— Нас, террористов, царская охранка боялась, а вы и подавно не запугаете, — отрезала Величко-Величковская и только тут заметила под ногами растерзанный и изжёванный Тишкой конверт.

* * *

Запершись в своей комнате, Розалия Ивановна Величко-Величковская ссыпала клочки письма в бронзовую пепельницу, доставшуюся вместе с комнатой, заложила руки за спину и принялась кругами ходить по комнате. За зиму она успела вышаркать ногами дорожку по ковру, косо расчерчивающую цветистый бухарский узор. В её тюремном прошлом движение помогало сосредоточиться и не дать выход гневу, что огнём приливал к голове и камнем давил на грудь. Будь её воля, то вся семейка этих проклятых пролетариев давно летела бы кувырком туда, откуда приехала. Скот должен жить в стойле, а не рядом с людьми.

Не ради такого человеческого отребья она гнила на каторгах и стояла перед судьями в ожидании приговора. В памяти навсегда врезались тёмные мантии, полутёмный зал заседаний, защитник отводит глаза в сторону.

— За деяние, составляющее предумышленное убийство, виновная подлежит наказанию…

И сердце в груди начинало своим трепетом перекрывать дыхание: виселица или каторга? Каторга или виселица? Только не виселица! Господи, помоги!

То общество, что должно было народиться в процессе революции, обязано стать более нравственным и чистым, тянуться к просвещению и демократии, а не жрать чужие письма и не стирать бельё в ватерклозете.