* * *

— В этот раз задание лёгкое, можно сказать, пустяковое, поможем раскулачить хутор и к обеду вернёмся, — произнёс Фёдор Тетерин вроде бы как не обращаясь ни к кому, а на самом деле для Маруси, которая крутилась рядом: то бегала со стопками белья, то убирала посуду со стола. Председатель Реввоенсовета верно скумекал, кого отправлять на обеспечение отряда чоновцев, и комсомолочки были как на подбор — ясноглазые, бойкие, краснощёкие. Сразу видать, что на вольном воздухе росли, а не у фабричных труб да по сырым подвалам.

На всякий случай комвзвода Перетрухин приказал взять на задание тачанку, запряжённую конной парой. Пустыми подводами для вывоза имущества обеспечивал местный Комитет бедноты. Вышли с обозом задолго до полудня. Утренний свежий ветерок ласково ерошил волосы и забирался за шиворот, холодя шею. Солнце пока не вошло в силу, поэтому по просёлку шагалось широко и упруго. Лес по сторонам дороги был по большей части густой, хвойный, с разлапистыми елями, что кололи своими иголками прозрачный воздух. Кое-где по низинам ещё остались бело-синие брызги подснежников, но в канавах уже набирали силу ярко-жёлтые бубенцы купальниц, и совсем скоро по всему лесу вспыхнет и заиграет праздничное летнее разнотравье, от которого захочется петь и любить.

— Хутор дюже богатый, — сыпал словами местный активист Митька Гвоздь, — ихний хозяин был управляющим у барина, да ещё пенькой приторговывал и сало топил. Говорят, погреба у них по сию пору бочками с салом заставлены. И картоха у них лучше всех в округе родилась.

Это я доподлинно знаю, потому что маманя моя завсегда к ним по осени нанималась на подмогу.

— Хорошо платили мамаше? — спросил Перетрухин.

— Не обижалась, — откликнулся Гвоздь и потешно собрал губы в трубочку, — но всё равно кулаки— мироеды и эксплуататоры, потому как нет в них революционной сознательности. У нас, бедноты, ведь как? Мы горой за счастье народное, а они только о своей шкуре заботятся, любое зёрнышко в свою нору тащат. Ведь несправедливо это, когда у одних три лошади в конюшне стоят, а другие на козе пашут! — Он взмахнул сжатым кулаком. — Как есть эти Орликовы — мироеды!

Тетерину не нравился Митька Гвоздь с противной ухмылкой и бегающими глазами и не нравилось участвовать в раскулачивании. Одно дело — бой с вооружённым противником, и совершенно иное — слушать рёв детей и рыдания их мамок. В последний раз, когда раскулачивали хозяйство церковного старосты, в доме были две бабы — молодая и старая, парализованный дед и мальчонка лет семи-восьми. Дед на широкой деревянной кровати мычал, пытался встать и вращал глазами, явно не понимая происходящее. Молодая баба сидела посреди избы, опустив голову, и вскинулась только тогда, когда во дворе замычала корова.

— Корову берите, а козёнку оставьте. Дед окромя молока ничего в рот не берёт, — попросила старуха. Она была высокая, костистая, с яркими глазами и какой-то особенной, очень белой сединой, схожей с гусиным пухом.

Старуха покорно стояла рядом с мальчонкой, и её большие натруженные руки плетями висели вдоль тела. Фёдор старался не смотреть на её руки, похожие на руки его матери, с узловатыми костяшками, стёртыми от бесконечной работы.

Он как можно безразличнее сказал Перетрухину, что пойдёт во двор проследить за погрузкой.

Тот кивнул:

— Иди, там ребята погреб вскрыли, помоги выносить.

Закинув на плечо винтовку, Фёдор заглянул в погреб, где копошились приданные отряду комсомольцы, и убедился, что вся добыча составила пару мешков картошки, мешок зерна и половину бочонка растительного масла.