— Говорят, её туфли подбиты золотыми подковами, — шепнула напарница, что чистила бронзовые прутья, которые придерживали ковровую дорожку.

Где теперь та банкирша?

В промелькнувшем автомобиле Фаина внезапно увидела Ольгу Петровну. Ольга Петровна тоже её заметила и скупо кивнула.

— Знакомая? — спросил Глеб.

— Мать моей дочки, той, для которой я доставала барсучий жир.

Глеб в изумлении поднял брови:

— Фаина, вы говорите загадками.

Фаина пожалела о своих словах, потому что не хотела делиться горем с посторонними, но коли уж он первым открылся ей, то ничего не осталось сделать, как вздохнуть и начать рассказывать.

* * *

«Удивительно, что я сумела заметить Фаину среди толпы», — вяло подумала Ольга Петровна, потому что засыпала на ходу. Она пыталась бороться со сном, тупо уставившись на дорогу. Но дома сливались в одну линию, и сознание на несколько секунд проваливалось в чёрную дыру, откуда его возвращал автомобильный сигнал — шофёр Григорий обожал нажимать на клаксон.

Полчаса назад Ольга Петровна с группой товарищей вернулась из Москвы, где провела несколько утомительных дней, наполненных выматывающей суетой и интригами. Как заметил Савелий Кожухов, Ленина перестало устраивать усиление наркомвоенмора Троцкого, и он стал сколачивать твёрдое большинство в ЦК, возвысив врагов Троцкого — Зиновьева, Каменева и Сталина. Троцкий, само собой, возмущался, направо и налево рассыпая обвинения в двурушничестве и стараясь привлечь на свою сторону колеблющихся.

Не обошлось и без скандала. Возмущённая разгромом Одесской партии анархистов, анархистка Эмма Гольдман в знак протеста пронесла на заседание цепь и собралась приковать себя к сиденью на трибунах. Насилу отговорили. Кронштадтское восстание, НЭП, продолжение террора и нетерпимости сеяли панику у многих партийцев. Крупный деятель Коминтерна Новомирский швырнул свой членский билет на стол и хлопнул дверью. Другой коминтерновец сбежал через польскую границу во Францию, оставив записку, что уехал в «привлекательную загнивающую буржуазную демократию, где по крайней мере можно думать вслух».

Волей-неволей им, товарищам из Петрограда, приходилось приспосабливаться и лавировать между группировками, и к окончанию поездки Ольга Петровна поняла, что ещё чуть-чуть, и она свалится с приступом мигрени. Одна радость — в Москве не донимали звонками с просьбами о помощи. В Петрограде звонили приятели и приятели приятелей, бывшие друзья, сослуживцы мужа, соседи по даче — словом, все, кому было известно её место службы в Петросовете.

После Кронштадтских событий террор усилился. ЧК в поте лица выискивала и ликвидировала заговорщиков, не особенно разбирая, кто прав, кто виноват. Ольга Петровна была потрясена, когда узнала, что расстреляли профессора географии Таганцева с женой, милой и мягкой Наденькой. Ну какие они заговорщики? Как-то раз они с мужем пили у Таганцевых чай, и Владимир Николаевич горячо расписывал своё исследование почвенных зон в Фергане и азиатских ледников.

Но окончательно Ольгу Петровну добило известие, что среди девяноста шести человек, казнённых по делу Таганцева, оказался поэт Николай Гумилёв. Нельзя сказать, чтобы она его близко знала — виделись пару раз у общих знакомых, но ещё со времён незабвенного Пушкина смерть поэта представлялась каждому русскому интеллигенту подлинной трагедией нации.

«Государство, убивающее профессоров и поэтов, обречено», — подумала она тогда. Вслед за Таганцевым и Гумилевым некстати вспомнились убиенные священники — отец Пётр Скипетров и отец Философ Орнатский.