— Товарищ Ленин говорил, что рабочий класс должен быть беспощадным, — ввернула Октябрина, — правда, Валя? Скажи, что ты молчишь?

Локтем в бок она подтолкнула Валю Лядову, и Фаина заметила у той глубокую царапину вдоль щеки.

— Да, товарищ Ленин всегда прав, — словно нехотя промямлила Валя и потрогала рукой царапину. — Что, у меня кровь течёт?

Фаина молча протянула ей носовой платок. Хотя в душе бушевала буря, она не умела спорить и доказывать, да и многое из того, что просилось на язык, вслух лучше не произносить. Кто его знает, какие ещё «рабочие матери» ухитрятся написать кляузу. Хватит и той, «серой» женщины из Наробраза.

По насупленным бровям Октябрины ясно читалось, что она от своего не отступит, и Фаина примирительно сказала:

— Товарищи, я настоятельно прошу перед следующим митингом советоваться со мной или Надеждой Яковлевной. Договорились?

Валя Лядова опустила голову, а Октябрина неопределённо хмыкнула то ли «да», то ли «нет», и Фаина поняла, что не договорились.

* * *

Когда очередные покупатели увезли буржуйку на тряской тележке, Глеб решил перекусить. По-простому, по-русски, ломтём чёрного хлеба с парафиново-белым пластиком сала. К салу его приохотил конюх Пахом, что не гнушался делить обед с настырным барчонком, сбежавшим с уроков в гимназии. От Пахомова сала в чистой тряпице так вкусно пахло чесноком, что сразу слюнки текли.

— Это тебе, паря, не бланманже какое-то. Съел, и во рту пшик остался, — говорил Пахом, щедро наваливая на ломоть толстый пласт с крупинками соли и перца. — Это нашенская пишша, народная, от неё в брюхе не забурчит и кишки не склеятся.

Где-то сейчас Пахомушка? Жив ли?

Погода стояла холодная, ясная особенной осенней прозрачностью тусклого северного солнца, не дающего ни тепла, ни тени. Лёгкий ветер с залива вяло трепал серую вуаль облаков.

«Кажется, подобные облака называются перистыми», — вспомнил Глеб. Он плеснул себе чаю в большую кружку, взял хлеб с салом и, как был в кожаном фартуке, сел на стул около мастерской. Видела бы сейчас матушка своего младшего отпрыска! Глеб покосился на грязные руки, державшие бутерброд. Впрочем, в семье он всегда считался непутёвым, с грубыми мужицкими наклонностями: рвения к банковскому делу не проявлял, от учёбы в коммерческом училище отлынивал, а свободное время проводил по большей части на конюшне или в развесёлых компаниях такой же золотой молодёжи, как он сам.

Те поездки к цыганам, потешные маскарады и томные поэтические возлияния в модных салонах нынче вспоминаются как смешные глупости, бесполезно поглотившие уйму драгоценных минут жизни. Единственной, между прочим!

Уже тогда в столичном воздухе носилось предчувствие катастрофы. «Революция неизбежна! — кричали бледные юноши с горящими взорами. — Буря, пусть сильнее грянет буря!» Глупцы, они не догадывались, что накликанное ненастье переломает им крылья и из буревестников превратит в ощипанных воронят, потерявших родное гнездо.

Когда Глеб наотрез отказался бежать из России, маман не удивилась. С театральным всплеском поднесла пальцы к вискам:

— Это твоё последнее слово?

— Да.

От её взгляда он почувствовал себя нашалившим мальчиком, по которому плачет розга.

— Помяни моё слово, Глеб, когда ты поумнеешь, будет уже поздно!

— Мама, я сделал свой выбор и не намерен менять решение. Моя судьба в России.

Если бы он уехал, то сейчас гулял бы по Елисейским Полям или по Фридрихштрассе под ручку с милой барышней из приличной семьи и ему не было бы никакого дела до смычки города с деревней или замены продразвёрстки продналогом. А ещё он никогда не познакомился бы с Фаиной.