Удар кулаком в спину развернул его лицом к калитке. Глеб бросил на свои владения прощальный взгляд, с острой тоской подумав, что был счастлив именно здесь, и даже если бы представилась возможность оказаться за тысячи вёрст отсюда, всё равно выбрал бы Петроград с его ледяными ветрами и Фаиной, которая теперь остаётся совсем одна. Больше всего его терзала мысль, что он не успел рассказать Фаине о том, как замирает сердце при звуках её голоса, о том, какую нежность вызывает прядка волос на её виске, и о том, что цвет её глаз похож на тонкий лёд на Неве, под которым скрывается бездонная синева небес.

Его повели за угол дома, где стоял грузовик с четырьмя красноармейцами по углам кузова.

— Взбирайся, да не вздумай бежать, пристрелим без жалости.

Он и не думал — знал, что бесполезно, да и не хотелось метаться по углам, подобно загнанному зверю на псовой охоте — никогда не понимал подобной забавы, от души сочувствуя несчастному животному, которого травит стая собак.

Кроме троих его конвоиров в кузове сидели ещё четверо красноармейцев с пулемётом и два арестанта с посеревшими лицами.

«Неужели и я выгляжу таким потерянным?» — подумал Глеб.

Несмотря на начало лета, один из мужчин был одет по-осеннему тепло и добротно. При виде Глеба он слегка приподнял шляпу-котелок, здороваясь с товарищем по несчастью. Другой безучастно смотрел вперёд, и его плечи мелко дрожали то ли от прохладного ветра, то ли от страха перед будущим.

— Мне кажется, нас везут в Петрожид, — негромко сказал мужчина в котелке. — Как думаете?

Под суровым взглядом одного из конвоиров он замолчал, а Глеб попытался угадать, куда же действительно лежит путь — дорожка, возможно, последняя. Когда машина затормозила на перекрёстке Литейного проспекта, безучастный арестованный словно очнулся и посиневшими губами пробормотал:

— Нет, господа, как вы не понимаете? Нас везут не в Петрожид и не в Кресты, а сразу на расстрел, иначе зачем пулемёт.

И к Петрожиду — бывшему Петроградскому женскому исправительному дому, и к Крестам— тюрьме на Выборгской стороне города, и к ДПЗ на Шпалерной можно проехать по Литейному проспекту. Машина свернула на Шпалерную и остановилась возле железных ворот. Значит — ДПЗ.

На дверях камеры номер четырнадцать висела старинная табличка, указывающая, что камера рассчитана на десять человек. Глеб оказался в ней шестьдесят пятым. Ошарашенным взором он осмотрел нечто вроде огромной лестницы с широченными ступенями, что террасами поднималась до самого потолка, сужаясь от этажа к этажу. На каждой из террас сидели и лежали вповалку люди, по большей части в одних кальсонах и рубашках. От скученности тел в камере стояла страшная жара и духота. В нос ударил тяжёлый запах немытых тел и нечистот.

Обросший щетиной мужик с беззубым ртом ткнул пальцем на верхний ярус нар:

— Тебе, паря, на чердак. Новеньким там место.

Спорить смысла не имело. Взбираясь вверх едва ли не по головам, Глеб втиснулся между тщедушным пареньком с цыплячьей шеей и беспрерывно кашляющим стариком в драной кацавейке без рукавов. Вследствие тесноты все лежали на одном боку и переворачивались одновременно. У высокого Глеба моментально затекли ноги, потому что их приходилось неловко вытягивать так, что ступни свисали с полатей. Сесть на край было можно, и несколько часов Глеб провёл, глядя в окно, забранное толстой решёткой. Тюремные корпуса располагались в каре, образовывая внутренний дворик, поэтому напротив виднелась точно такая же стена с зарешеченными окнами.

— Замкнутый круг, не правда ли? — заметил мужчина с нижнего яруса.

Глеб согласно кивнул головой, но отвечать не стал, потому что разговаривать не хотелось.