Один из милиционеров сурово нахмурился:

— Прошу пройти с нами.

* * *

Второго декабря 1934 года в Ленинграде стали вывешивать траурные флаги. Газеты задерживались с выходом. Ничего не понимающие горожане строили самые разные догадки, одна другой тревожнее. Площадь у Смольного была запружена автомобилями, окна озарены, на трамваях траурные ленты.

Свежий номер «Правды» развезли по киоскам к трём часам дня, и сразу как взорвалось: Киров умер! В Смольном убили Кирова!

Знающие люди сдержанным шепотком сообщали, что убийцей оказался коммунист Николаев, приревновавший к Кирову свою жену, но об этом лучше помалкивать, иначе недолго оказаться в Большом доме, откуда, как известно, живыми и здоровыми не выходят.

Город заполонили портреты в траурной рамке; на предприятиях, школах и детских садах собирались траурные митинги, требовавшие одного: смерти, смерти и ещё раз смерти врагам трудового народа. В тот же день в Ленинград приехал и уехал Сталин. Хмурый, осунувшийся, он недолго постоял у гроба в Таврическом дворце, и от его беглого взгляда окружающих продирал мороз по коже.

В НКВД велись непрерывные допросы, а в густой метели по улицам шли тёмные толпы с транспарантами «Смерть убийцам Кирова».

На экстренном совещании Совет народных комиссаров СССР и Центральный Исполнительный комитет приняли постановление: следствие по делам о террористической угрозе проводить в срок до десяти дней, дело слушать без участия сторон, кассационных жалоб не допускать, а приговоры к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно.

«Они дрожат за свои жизни как осиновые листы и потому после похорон станут мстить за смерть Кирова по-звериному безжалостно», — подумал Глеб и сразу же переиначил свои мысли, потому что зверям не присуща бессмысленная и холодная жестокость, способная уничтожить десятки тысяч себе подобных.

Перехватив напряжённый взгляд Фаины, он вышел из-за стола и утвердительно спросил:

— Пойдём пройдёмся?

Они всегда понимали друг друга с полуслова и по-прежнему ходили гулять, если хотели поговорить откровенно.

По заснеженному Ленинграду ветер трепал траурные полотнища, из витрины продуктового магазина смотрел портрет Кирова с траурной полосой наискосок причёски.

— Только бы беда не коснулась детей, — с тревогой сказала Фаина. — Только бы миновала. Я сегодня шла по Шпалерной и видела около управления НКВД толпы народа. Говорят, из Ленинграда выселяют священников, дворян, купечество — всех бывших. Одна старушка во вдовьем платке плакала и говорила, что получила предписание в двадцать четыре часа уехать в Астрахань. Мужчины, по виду офицеры, бодрятся, но в глазах такое отчаяние, что душа выворачивается наизнанку. Одна женщина бормотала: «Хорошо, пусть мы. Но за что же наших детей и внуков? Что же это? Месть до десятого колена?» Мне страшно, Глебушка. Я боюсь за девочек и Вольку. Что будет с ними, если и нас вышлют?! — Она не договорила и уткнулась Глебу в плечо. Он крепко обнял её одной рукой.

— Милая, если случится наихудшее, то Настя с Капитолиной почти взрослые. Они умницы и труженицы, а Вольке придётся оставить детские привычки и стать помощником. Кроме того, ты забыла, что жестянщики везде нужны. Мы и в ссылке не пропадём, потому что мы семья и мы вместе.

В хрустале зимней ночи Фаинины глаза блестели потухшими звёздами. Притянув жену к себе, Глеб прикоснулся губами к её лбу, ощутив тягучую тоску в сердце. Он знал, что её не обманули его храбрые слова о высылке, но что ещё можно сказать любимой ради утешения и надежды? Мужчина на то и создан Господом, чтобы держать в своих ладонях тонкую женскую руку, которая в свою очередь нежит детскую ручку, что тоже вскорости станет мужской или женской. И это сплетение рук вечно до тех пор, покуда на земле существуют любовь и верность.