— Ну, как он? — наконец, спросила Ирка, подливая Наталье чая.

* * *

Я понимала, что люди скучают. И жалела их по-своему. Они ждали каких-то необыкновенных чувств и необыкновенных возлюбленных только потому, что те привычные чувства привязанности и ревности, на которые были способны, казались им самим блеклыми и незначительными в сравнении со страстями романов или возвышенными историями кинофильмов. И, рассказывая о своем мимолетном увлечении, я невольно, точно иллюзионист, облекла в сверкающую оболочку свое чувство, вырастающее иногда из восхищения перед красотой линий, а чаще из угадывания несбывшейся судьбы и острой жалости, что интересный чертеж так и не сумел стать домом, таким же интересным и радующим взор. В кособоком и стандартном строении я видела его прообраз; но чертежи и ноты на большинство людей нагоняют только скуку, а жалость норовит обручиться с презрением, — и вместо заурядного или кривого зданьица я, не вдаваясь в объяснения, возводила готический замок, китайскую пагоду или, на худой конец, просто симпатичный домик, украинскую хатку, аккуратненький коттеджик или что-нибудь еще. Кто-то способен воспылать чувством лишь к руинам усадьбы или к развалинам храма, а кому-то милее овеянный жутковатой славой белый отель на отвесной скале…

Я всегда оправдывала ожидания приятельниц, совершенно невольно, кстати, словно частички моей души, изменяясь под влиянием слушательницы, становились волнами и переливались в словесный сосуд желанной формы. Так, я превратила в фанатичного монаха худого и нахального заводского технолога (с удивлением обнаружив, что такая профессия еще существует) и поселила его в старом монастыре. Чтобы понять человека, я представляла его всегда в каком-нибудь ином обществе и помещала его в какое-нибудь иное время. Я сочинила романтичную судьбу непоседливому диспетчеру: он в монастыре писал картины яркие, как Африка, в него, конечно же, страстно влюблялась заезжая барышня, и у них несомненно… Как взволнованно внимала мне одна из приятельниц, несколько истеричная особа, по образованию экономист, по призванию — домохозяйка, но убежденная в том, что родилась для сцены, как трепетно вздымалась ее грудь, как не хотелось ей возвращаться домой, где лежал на диване с газетой раздувшийся от пива, блеклый, безбровый ее супруг, ежедневно, от газеты оторвавшись, повторяющий за отцом, а может, и дедом, спящим в могиле, две сомнительные сентенции о воспитании детей. Что-то типа: «Не снимая с гвоздя ремень, вырастишь лентяя» и «Только дурак трудится больше других».

Она слушала и курила. Слушала и курила.

Моя история, разумеется, имела печально-сентиментальный конец: барышня, уезжала, выходила замуж за белобрысого адвоката (инженера, владельца маленького мыловаренного заводика и пр.), производила на свет двух очаровательных малюток и, наконец, судьба вновь, точно режиссер, помещала ее, случайно и ненадолго, в декорации того же уездного тихого городка. И старый монастырь у дороги, и свежая, влажная трава, и кружевные юбки, приподнятые пухлыми пальчиками… ах!.. Тут я вводила еще одно действующее лицо, должное символизировать жестокую власть рока, — девушку-монашенку с бритвочками глаз. Это она, она, серая мышка, острозубая грызунья, сообщает не без тихого злорадства, что умер тот художник-монах, ересь его сожгли (дыра на карте вместо жаркой Африки!), а сам он покоится за монастырем на церковном кладбище, ибо все-таки простил милостивый Господь его заблудшую душу. И облачко его последнего дыханья выпорхнет из щели ее бледных губ и, залетев в пухлый ротик, как пчелка в розовые лепестки, ужалит в самое сердце приезжую даму, экономиста по образованию, домохозяйку по призванию.

Какая настоящая любовь без смерти?! Счастливый конец у тех, кто склонен проливать слезы над страницами или перед экраном, не вызывает никакого доверия. Ведь настоящие любимые всегда умирают, ну, хотя бы уезжают в дальнее зарубежье или, в самом уж крайнем случае, женятся на соседке, выходят замуж за летчика частной авиакомпании, а те, что кашляют в твоей комнате, курят в малогабаритной кухне, полощут больные глотки в ванной комнате с отсыревшим потолком, оттого, что милиционер сверху постоянно затапливает свою ванну, а сам благополучно отправляется на суточное дежурство, те, что тратят по три часа на разгадывание кроссворда, застряв на минерале бледно-красного цвета из шестнадцати букв, разве они могут называться так красиво — любимые? У них дурные привычки: кто грызет ногти, кто, читая «Спид Информ», скребет пятерней, поросшей бледно-рыжими волосами, лысую голову; у них грязные носки, рваные колготки и постоянное нытье из-за нехватки денег.