|
Ты же знаешь, я учусь работать по дереву и немножко по металлу – вот и решил показать, что я в этом деле кое на что способен. И сделал подарок для своего отчима. Не потому, что хотел к нему подольститься, – с подкупающей откровенностью добавил Эдвин, – я его на дух не переносил. Но матушка так переживала из-за нашей размолвки, а он злился и срывал свое раздражение на всех, далее на ней. Раньше такого не бывало, я знаю, он ее любил. Я приготовил подарок, чтобы предложить ему пойти на мировую. Ну и еще мне хотелось показать, что из меня выйдет мастер, что я и без него не пропаду, сумею заработать себе на кусок хлеба. – Он перевел дыхание и продолжал: – Давным-давно отчим совершил паломничество в Уолсингем и привез оттуда реликвию, которой очень дорожил. Говорят, это кусочек каймы от покрова Пресвятой Девы, я так лично в этом сомневаюсь, но он в это верил. Узенький такой лоскуток голубой материи, с краю золотая нитка продернута. Выложил он за него кучу денег, я знаю. Так вот, он хранил свою святыню завернутой в кусок золотой парчи, а я задумал изготовить маленький ковчежец, как раз по размеру реликвии. Получилась такая шкатулочка с крышкой на шарнире. Я ее сделал из грушевого дерева, все подогнал как следует, хорошенько отполировал, а на крышке выложил изображение Пресвятой Девы – фигура из серебра и перламутра, а мантия из лазурита. По-моему, неплохо вышло.
В голосе Эдвина прозвучали нотки горечи, и Кадфаэля это тронуло. Парнишка так гордился своей работой, а она пропала втуне: было о чем горевать. – И вчера ты взял ковчежец с собой, чтобы подарить ему? – Да, – скрепя сердце признал Эдвин. Кадфаэль припомнил рассказ Ричильдис о том, как встретили паренька. А ведь он пришел, набравшись смелости, пересилив себя, и где-то под одеждой прятал подарок. Монах с грустью промолвил: – Но так и не отдал ему подарок, а убежал из дома, сжимая ковчежец в руке. Я тебя понимаю. – Он сказал, что я приполз к нему выпрашивать манор, – произнес Эдвин дрожащим от обиды голосом, – насмехался надо мной, требовал, чтобы я встал перед ним на колени... Как мог я после этого предложить ему свой подарок? Он принял бы это за доказательство своей правоты... Я бы этого не вынес! Я же просто принес подарок, и ничего не собирался просить! – И ты зажал его в кулаке и пустился бежать, не говоря ни слова. Я и сам бы, наверное, так поступил. – Но у тебя, может быть, хватило бы ума не выбрасывать свою работу в реку, – печально вздохнул Эдвин. – И почему я так поступил – сам не знаю... Только пойми, я сделал эту вещь для него, но она осталась у меня, а тут еще Эльфрик бежал за мной и звал, но повернуть назад я не мог... В общем, мне пришло в голову, что ковчежец не мой, раз предназначался в подарок, а отчиму он тоже не нужен, вот я и выкинул его... Вот почему, оказывается, ни Ричильдис, ни кто другой даже не заикнулся о мирном подношении Эдвина. Паренек решил сделать подарок, чтобы показать, что он не держит зла на отчима, а заодно и то, что он сам себе хозяин. Правда, и то и другое едва ли пришлось бы по нраву старому самодуру. Мальцу ведь еще и пятнадцати нет, с его стороны это был благородный поступок, жаль только, что никто о нем так и не узнал. Как бы порадовалась Ричильдис, любуясь искусной работой сына. Но никто, кроме самого мастера, не держал в руках его творение. Ладно сработанная шкатулочка сверкнула серебром и перламутром и скрылась в речной глубине. – Скажи мне, крышка ковчежца была закрыта и плотно пригнана, без щелей? – Конечно. Из темноты на Кадфаэля блеснули растерянные глаза паренька. Вопроса тот не понял, но в качестве своей работы он был уверен. – А что, это тоже важно? И зачем только я его сделал! Хотел как лучше, а вышло боком. Но я же ничегошеньки не знал. |
