- Все?

Исаков кивнул, встал и, уже сделав первый шаг к двери, замешкался. Стоит ли говорить про Крапчатого и библиотекаря? И, решив, что это совершенно необходимо, повернулся и наткнулся на изучающий взгляд Игната Федоровича:

- Чего-то забыл?

- Д-да... Тут такое дело... - замялся Котел, - Короче, Крапчатый приказал мне сделать копию этого списка.

- И ты сделал, - констатировал Лакшин.

- Нет, не я, Пепел, то есть, осужденный Перепелов...

- И что?

- Я этот список так, вскользь проглядел... Там не было одной фамилии. Братеева.

- Библиотекаря? - с тщательно делаемым равнодушием поинтересовался кум.

- Да, его. Я...

- Да, я знаю, заходил к нему... - закончил фразу Игнат Федорович. Ему не доставляло удовольствия созерцать расширяющиеся после каждого такого откровения глаза завхоза, но это был один из лучших методов заставить того говорить все без утайки.

- Я посмотрел книгу, которую брал Сопатый. Нет в ней ничего.

- А ты, конечно, искал дневник Гладышева?

- Да...

- И что же сказал Крапчатый? - резко переменил тему кум.

- Что разберется, почему Пепел пропустил Братеева...

Произнеся это, Игорь побелел. До него внезапно дошло, что его шнырь, очевидно, не хотел, чтобы информация о библиотекаре дошла до блатных, а он, Исаков, своим поганым языком все выболтал!

Взгляд Лакшина оставался таким же равнодушным и завхоз несколько успокоился. Ну не смертельный же косяк он запорол?

- И все?

- Да. Он со мной почти и не разговаривал...

- Хорошо, иди. - Игнат Федорович прикрыл ладонью зевок, - На проверку опоздаешь...

Котел буквально выскочил из кумовского кабинета. Направляясь в отряд, он костерил себя последними словами. И за то, что ляпнул про Братеева Крапчатому, и за то, что проговорился об этом Лапше.

3.

Новый сон Кулина.

Прожекты прожектами, а сейчас следовало позаботиться и о том хлебе, который Николай зарабатывал, занимаясь посредничеством. Забыв на время о Ксении, Куль поужинал и, сразу после столовки, отправился на промку.

Сегодня вход на промзону охранял Рупь. Кулин недолюбливал этого прапорщика. И не только за его патологическую жадность. Рупь отличался злопамятностью и выходящей за всякие рамки жестокостью. Рассказывали, что одной зимой какого-то неполюбившегося ему зека этот прапор в течение всего декабря при всяком съеме с промки заставлял раздеваться чуть ли не донага. Дело кончилось тем, что зек слег с пневмонией и лишь тогда Рупь успокоился.

- Куда, бля?!

По одному этому окрику было понятно, что прапор сегодня более чем не в духе.

- В качалку, - спокойно ответил Николай полуправду.

- За вход - кропаль. За выход - два. - Напомнил Рупь свои расценки. Кулин кивнул:

- Как водится...

Поделать с этими поборами ничего было нельзя. Бесконвойники, хотя и пользовались некоторыми льготами по передвижению как внутри монастыря, так и за его стенами, но их пребывание на промышленной зоне было в некоторой мере нелегальным. И теперь Кулю, если он не хочет испортить отношения с жадным вертухаем, придется после посещения промки возвращаться из отряда и отдавать тому мзду.

На сей раз Шатун сидел в своей каптерке и гонял чаи с мужиками из своей бригады. Те встретили бесконвойника неприветливыми взглядами, но Кулин не обратил на это внимания и, пройдя прямо к Волжанину, поздоровался с бугром:

- Как оно ничего?

- Ништяки так и сыпятся. - Ухмыльнулся Михаил. - Присаживайся, коль пришел...

Мужики потеснились, освобождая на скамье место для Николая. Тот молча уселся, принял хапчик, пару раз глотнул слабой заварки и передал пластмассовый стакан соседу. Все дальнейшее чифирение прошло в тягостном молчании. Зеки явно не доверяли бесконвойнику, считая того кумовской подсадкой, и не желали раскрывать при нем свои немудреные тайны.