— А ты ими пользовался! Да!? И ни с кем не делился!

— Куль, ты же разумный мужик. Сам посуди, если бы открылось, что в этих стенах… — Авторитет медленно указал головой на ближайшую из них, Кулин же, рефлекторно, чуть сильнее вдавил лезвие в кожу вора. — …есть лаз на волю, то моей власти бы не хватило удержать мужиков. Разбежались бы все…

— А тебе командовать бы стало некем! — Язвительно откомментировал Николай.

— Власть мою, авторитет мой, никому не отнять! — Гордо произнес вор.

— Авторитет? — Хмыкнул бесконвойник. — Ты не авторитет, ты фошка! Ты за кусок пиздятины мужиков продал! И семейника моего…

Крапчатый, уловив что-то в изменившихся интонациях Кулина, попытался выскользнуть из объятий зека, но сталь оказалась быстрее. Финарь без видимого сопротивления, прорезал кожу, вскрыл вены и артерии, с легким хрустом вошел в трахею. Вор дернулся, обливаясь кровью, на его лице появилась гримаса боли и недоумения. Рассеченное горло издало невнятный звук, и авторитет разом обмяк и потяжелел.

— Вот так. — Сказал Кулин, выпуская мертвое тело. — Вот так…

Тело Крапчатого упало навзничь, Николай вздохнул и, не глядя на моментально протрезвевших шестерок, вышел в проход между шконками.

— Стоять! Руки вверх! Бросить оружие! — В проходе уже стояли незнакомые бесконвойнику сержанты-срочники и кум. В руках краснопогонников находились автоматы, и все они были нацелены на Кулина.

3. Хляби земные

Николай не знал, что Лакшин следовал за ним буквально по пятам. Едва Куль открыл тайную дверь в восьмом отряде, об этом уже побежали докладывать Игнату Федоровичу. Тот, вместе с несколькими солдатами внешней охраны, пресек оргию на четвертом этаже ровно через пять минут после ухода оттуда Кулина. А свое последнее местопребывание зек открыл сам, ранив Колесо, который с дикими воплями принялся носиться по всему корпусу, собирая блатных на месть, вместо того, чтобы бежать к Поскребышеву.

Бесконвойнику очень повезло, что первыми на место примчался кум с солдатами, а не «черная масть». Иначе, от арестанта мало бы что осталось.

Потом, через полтора часа, Николай, опустошенный и апатичный, сидел, закованный в наручники, напротив Лакшина и, почти не мигая, смотрел на чуть выступающую из пола шляпку гвоздя.

— Ты хоть понимаешь, что натворил? — Спрашивал кум.

— Понимаю. — Тихо отвечал Кулин, но оперативник, словно не слыша этого слова, продолжал говорить на ту же тему:

— Ты убил авторитета! Понимаешь? Мне-то от этого, может и лучше будет. А о себе ты подумал? Нет, ты скажи, ты подумал о себе?

— Да.

— Ни хрена ты не думал. На тебя уже открыт охотничий сезон! Любой, кто тебя завалит, будет не просто убийцей, а защитником воровских идеалов, чтоб им пусто было! Блатные они же… — Игнат Федорович сперва отмёл первую пришедшую на ум ассоциацию, подумав, что она будет непонятна зеку, но следующие оказались еще хуже, — как гидра! Одну голову отрубишь — две вырастет!

Ты не уничтожил Крапчатого. Ты создал миф! И его тебе уже сломать не под силу! А мне с ним жить и работать! Миф о добром дедушке-царе, воре в законе — Крапчатом, который водил мужиков на блядки, а какой-то козел, которому это не понравилось, взял его, и замочил!

После этих слов Николай впервые поднял голову и посмотрел на оперативника.