Сославшись на усталость, я отказался от приглашения и таким способом отделался от назойливого знакомого. Однако, уходя, он опять умолял меня распоряжаться его домом, как своим, осыпал проклятиями чернь и предложил мне полюбоваться каким-то весьма заурядным видом, который открывался на Широкий Путь с какой-то особой точки и включал в поле зрения его собственное жилище. Когда мистер Вьюн уже не мог слышать меня, я спросил у бригадира, много ли в Бивуаке подобных субъектов.

— Достаточно, чтобы доставлять другим неприятности, а нас выставлять в самом глупом свете, — ответил мистер Прямодушный. — Мы молодая нация, сэр Джон, сравнительно небольшое население рассеяно у нас на огромных пространствах, и, как вы знаете, мы отделены от других частей Моникинии широким поясом океана. В некоторых отношениях мы похожи на сельских жителей и обладаем их достоинствами и недостатками. Пожалуй, ни одна нация не может похвастать столь большим количеством разумных и глубоко достойных граждан, но есть у нас и клика невежд, которая, преклоняясь перед престижем более старых наций, жаждет быть тем, чем по самой своей природе, образованию, манерам и способностям они еще не могут стать. Короче говоря, сэр, мы впали в грех, свойственный всякому молодому обществу, — в грех подражания. К тому же у нас это подражание не всегда удачно, так как оно по необходимости основывается на описаниях. Если бы зло ограничивалось только светскими нелепостями, над этим можно было бы посмеяться, но, к сожалению, у нас, как и везде, проявляется то врожденное стремление чем-либо выделиться, которое особенно свойственно как раз тем, кто менее всего способен достичь чего-либо, кроме вульгарной известности. И вот те, кому досталось богатство, но не дано блеснуть ничем иным, кроме того, что идет от богатства, присваивают себе право презирать всех, кто менее счастлив в этом отношении. Обуреваемые жаждой быть первыми, они заимствуют свой образ мысли у других государств и в особенности у Высокопрыгии, которая служит идеалом для всех тех, кто в противоположность деспотизму монархии стремится учредить деспотизм касты, а потом поносит тот самый простой народ, который создал их благосостояние, упрямо отказывая ему в сколько-нибудь существенном расширении его основных прав. Помимо этих претендентов на первенствующее положение, у нас еще есть политические доктринеры.

— Доктринеры? Может быть, вы объясните, что это такое?

— Доктринер, сэр, принадлежит к политической школе, которая твердо держится теорий, созданных для оправдания ряда случайных фактов, примером чему может служить Высокопрыгия, наш великий образец. Мы у себя находимся в особом положении. Здесь факты — я имею в виду общественные и политические события — обычно намного опережают взгляды, по той простой причине, что факты идут своим путем, в то время как взгляды находятся в тисках обычаев и предрассудков. А в Старом Свете, наоборот, взгляды — я имею в виду передовые, лучшие взгляды — намного обгоняют факты, поскольку развитие фактов задерживается обычаями и личными интересами, а взгляды развиваются под влиянием науки и самой необходимости перемен.

— Позвольте мне заметить, бригадир, что ваши учреждения представляют собой весьма разительное следствие подобного положения вещей.

— Да, действительно странное положение для просвещенной нации моникинов!

— У людей дело, несомненно, обстоит лучше, но обо всем этом вы узнаете гораздо больше в Национальном Собрании. Вам, может быть, покажется странным, что, имея столь могущественного врага, как взгляды, факты нашей действительности все же сохраняют свое неоспоримое превосходство. Но вы должны помнить, что подавляющее большинство наших граждан, хотя бы из-за чисто практического склада ума, возможно, и не всегда идет вполне в ногу с жизнью, но тем не менее, в отличие от доктринеров, почти не отстает от нее.