— Ну вот, поскольку это маленькое недоразумение улажено, — возобновил я разговор, — позвольте мне продолжить вопросы, на которые вы до сих пор отвечали так любезно и обстоятельно. Поскольку вы не носите одежды, в чем же заключается упомянутая вами параллель с новой лондонской полицией?

— Хотя мы не носим одежды, природа (ее законы никогда нельзя преступать безнаказанно, и она так же благодетельна, как и всесильна) наделила нас пушистым покровом, который вполне заменяет одежду в тех случаях, когда она необходима. И этот наш наряд не подчинен моде, не требует портного и никогда не теряет ворса. Однако если бы мы были полностью закутаны подобным образом, это было бы неудобно. Поэтому ладони у нас, как видите, лишены перчаток, а та часть тела, на которой мы сидим, также для удобства оставлена неприкрытой. Эта часть тела моникинов наиболее приспособлена для окраски, и цифры, о которых я говорил, периодически обновляются здесь в особых учреждениях, созданных для этой цели. Буквы у нас такие мелкие, что ускользают от человеческого глаза; но, вооружившись лорнетом, вы, несомненно, все же разглядите у меня следы регистрации, хотя, увы, длительное трение, всякие бедствия и, могу сказать, незаслуженные обиды довели меня до того, что я почти перестал быть моникином в этом и во многих других отношениях.

При этих словах доктор Резоно любезно повернулся и воспользовался своим хвостом, как указкой, благодаря чему я ясно разглядел в лорнет цифры, о которых он говорил. Однако они не были нанесены краской, как он дал мне основание предполагать. Казалось, это было клеймо, неизгладимо выжженное, как мы обычно клеймим лошадей, воров и негров. Когда я сказал об этом философу, он рассеял мое недоумение с обычной легкостью и предупредительностью.

— Вы совершенно правы, сэр, — сказал он. — В данном случае обошлись без краски, во избежание тавтологии, которая настолько оскорбляет простоту языка моникинов и их вкус, что, при наших взглядах, она могла бы даже привести к свержению правительства.

— Тавтология!

— Тавтология, сэр Джон. Присмотревшись к фону изображения, вы заметите, что он и сам тусклого, мрачноватого тона. Такой тон, соответствующий задумчивому, серьезному характеру, наша академия назвала кабинетно-коричневым. И, очевидно, было бы бесцельно налагать сверху такой же оттенок. Нет, сэр, мы избегаем повторений даже в наших молитвах, считая их признаком нелогичного и непоследовательного ума.

— Ваша система превосходна! Я каждый миг открываю в ней новые красоты. Например, благодаря нумерации вы должны узнать знакомых сзади так же легко, как если бы встретились с ними лицом к лицу.

— Это остроумная догадка, она свидетельствует о деятельном и наблюдательном уме. Но она все же не раскрывает цели и системы политической нумерации, о которой мы говорим. Они более возвышенны и более полезны. Кстати, наших друзей мы обычно узнаем не по их чертам, которые представляют собой не более как фальшивые вывески, а по их хвостам.

— Это замечательно! Какое это дает вам прекрасное средство узнать знакомого, который сидит, например, на дереве! Но разрешите узнать, доктор Резоно, в чем состоят признанные преимущества системы нумерации? Меня снедает нетерпение.

— Они связаны с интересами правительства. Вы знаете, сэр, что общество существует для надобностей правительств, а сами правительства, главным образом, — для взимания пошлин и налогов. Так вот, благодаря системе нумерации мы имеем возможность включить в эти сборы всех моникинов, так как они периодически проверяются по своим номерам. Эту мысль подал один наш видный статистик, который за свое изобретение удостоился милостей двора, а за находчивый ум был принят в Академию.

— Все же надо признать, дорогой доктор, — вставил лорд Балаболо со своей обычной скромностью и, я бы добавил, великодушием молодости, — что некоторые из нас отрицают, будто общество создано ради правительств, и утверждают, что правительства созданы для общества или, другими словами, для моникинов.