Рот пожилой женщины приоткрылся, она заговорила:

– Я догадывалась, что рано или поздно вы придете. После смерти Манёвра и самоубийства Шателя все стало рассыпаться: эффект домино, косточки падают одна за другой.

Она чуть наклонила голову, всмотрелась – так, будто хотела прочитать мысли Люси.

– Не судите меня так строго, мадам, не думайте, что я худшая из преступниц. Надеюсь, раз вы приехали сюда, значит – поняли, что  мы с отцом хотели совершить.

Шарко позади шепнул что‑то на ухо руководителю группы захвата, и спустя несколько секунд все тихо вышли, оставив его и Люси наедине с Колин. Он закрыл дверь и подошел ближе. А Люси в это время уже говорила, не в силах сдержать ярость:

– Совершить? Это  вы называете «совершить»? Вы убили беззащитного старика, вы повесили его и выпотрошили! Вы с фантастической жестокостью зарезали женщину и ее друга – им обоим не было еще и тридцати! Вы действительно худшая из преступниц!

Хозяйка дома села на кровать, всем своим видом выражая покорность.

– А чего вы от меня хотите? Я – «пациент зеро», я была им всю жизнь и остаюсь им. Синдром Е хлынул из моего черепа в тот памятный летний день пятьдесят четвертого года, безвозвратно изменив самую структуру моего мозга. Крошечной его доли, но этого достаточно. Готовность к насилию стала частью меня, а то, в чем насилие проявляется, не всегда… не всегда уж очень рационально. Поверьте: если бы я могла извлечь и проанализировать собственный мозг, я бы это сделала. Клянусь, сделала бы.

– Вы… вы сумасшедшая.

Санате, поджав губы, покачала головой:

– Всего этого не должно было случиться. Мы хотели просто‑напросто изъять из обращения, забрать себе копии фильма, которые Жак Лакомб ухитрился разослать чуть не по всему миру. И нам это удалось, да, удалось, мы разыскали бо  льшую часть, даже до Америки добрались, и все было бы хорошо, если бы… Если бы не эта чертова бобина, отправленная из Канады в Бельгию. Вот надо же было… надо же было Шпильману сунуть нос в наши дела! Есть такие люди, настоящие параноики, помешанные на заговорах и секретных службах, именно они нас больше всего и пугают. Потому что стоит где‑то соскочить какой‑то гайке, они это чуют и немедленно реагируют. Ей‑богу, у них есть шестое чувство. Возможно, этот Шпильман видел фильмы ЦРУ, ставшие доступными после статьи в «Нью‑Йорк таймс». Когда он раздобыл, одному господу ведомо какими способами, эту бобину и просмотрел пленку, он сразу заметил в правом верхнем углу кадра белый кружок. Фирменный знак Лакомба… И сразу понял, что ему в руки попал, скорее всего, еще один из фильмов ЦРУ, ускользнувший от экспертов при расследовании. Ну и стал копать. Стал разбирать фильм по косточкам. И увидел там мое лицо… мое лицо в детстве…

Шарко, который стоял рядом с Люси, прервал монолог:

– Вы все время говорите «мы», «нам»… «Мы хотели изъять из обращения копии…», «нам  это удалось…». Кто это – «мы»? Французские секретные службы? Армия?

Она поколебалась, но в конце концов ответила:

– Люди. Те самые люди – а их много, – которые каждый день трудятся над тем, чтобы защитить нашу страну. Только не смешивайте нас с этими подонками, с этим жульем, наводняющим улицы ваших городов. Мы – ученые, мыслители, руководители, принимающие решения, и мы делаем все, чтобы обеспечить миру прогресс. А прогресс требует жертв – независимо от того, каковы эти жертвы. Так было всегда, ну и зачем же менять установленный порядок?

Люси уже не могла устоять на месте, у нее внутри все кипело от размеренных речей этой психопатки, от ее спокойствия, от ее хорошо поставленного голоса.