|
Вот здесь как раз и проявилась впервые сила его характера, способность вступать в политический бой даже при самых неблагоприятных условиях. Он, как никто другой, глубоко осознал, что борьба против вето – основной, жизненный вопрос для развития революции. Поэтому он выступает против вето 29 августа, 7 сентября. Позиции сторонников абсолютного вето слабеют. Но предлагается опасный компромисс – предоставить королю приостанавливающее или суспенсивное вето, что, по мнению Робеспьера, было бы лишь замаскированной формой предательства революции. Он готовит большую речь, в которой хочет разоблачить всю опасную механику приостанавливающего вето и обосновать путь действия и продолжения революции. Он знает, что не встретит поддержки, хотя 10 сентября правые потерпели поражение. Собрание отвергло проект создания двух палат по примеру Англии и согласилось учредить единую палату. Однако создавалось впечатление, что на эту уступку пошли лишь для того, чтобы взять реванш в вопросе о вето. Об абсолютном вето уже не заикался сам Мирабо, хотя в душе он стремился именно к нему. Приходилось считаться с опасным движением в Париже против вето. Надеялись успокоить возбужденные умы с помощью приостанавливающего вето, изображая его как победу сторонников народного суверенитета. Особенно встревожила Робеспьера позиция близкого к нему Петиона, который считал, что опасность приостанавливающего вето в случае конфликта между королем и Собранием можно преодолеть путем обращения к народу, к избирателям. С трибуны Петион говорил, что решение спора народом будет не только «простым и легким делом», но и поможет политическому просвещению народа. Идея референдума казалась ему смелым, очень демократическим выходом, хотя на деле это было лишь маскировкой согласия предоставить королю право вето, хотя и приостанавливающего. Предложение обрекало революцию на страшный риск.
Практически только Робеспьер понимал это. Поскольку не только правые, но также триумвират, а теперь и левые в лице Петиона сошлись на общей идее, Робеспьер заранее явно изолирован. С тем большей энергией и напряжением он готовит свою первую большую, фактически программную речь и 11 сентября записывается в очередь выступающих. Но в списке уже около сотни ораторов, и Собрание решает прекратить прения и приступить к голосованию. 679 голосов подано за приостанавливающее вето, 325 – против. Максимилиан, однако, не впадает в отчаяние. Дело настолько серьезно, что он любой ценой должен выполнить свой долг. За свой счет он публикует речь отдельной брошюрой. Трудно сказать, какое это имело практическое значение; в то время различные брошюры появлялись ежедневно в огромном количестве. Во всяком случае, она оказалась ценнейшим документом политической эволюции Робеспьера и уже по одной этой причине вошла в историю. Сам Робеспьер придавал особое значение выступлению о вето. Об этом свидетельствует не только то, что он специально опубликовал его, но главным образом и содержание речи, похожее на некое исповедание веры. В ней также сильно сказывается методический, вернее догматический склад ума автора, который не ограничивает себя конкретной темой королевского вето и разоблачением основных аргументов в его пользу. Он считает нужным связать эту тему с главными исходными принципами своего мировоззрения, с его сильными и, увы, слабыми сторонами. Экономическое, социальное содержание революции уже понимали многие. Вспомним хотя бы Антуана Варнава. Максимилиану это совершенно чуждо. Он вообще не склонен искать объяснения каких либо событий в материальной области. Он живет в мире идей, принципов, духа, права, морали. Ключ к пониманию действительности для него «вечные законы справедливости и разума». Он не хочет видеть исторически необходимой сущности самой революции. Она для него «столь же чудесная, сколь неожиданная». Ведь он же религиозен, правда не в смысле принадлежности к церкви, к вере в сверхъестественную волю христианского богочеловека, но в провидение, в безличную первопричину мира, которая и предопределяет судьбу народов и отдельных людей. |
