— Такими темпами — разумеется, — заметил андалузец из Убеды по имени Молина, снискавший славу отчаянного скандалиста и ловеласа. — Скажу честно, я не мечтаю о лучшей награде, чем провести часок с доньей Марианой где-нибудь под кустом.

— Тогда вперед! — ответил лейтенант. — Быть может, уже вечером ты получишь свою награду.

Они снова взобрались по седлам, слегка отяжелев от обильной еды и вина, и помчались по широкой колее, оставленной колесами повозок. Однако, проскакав три или четыре лиги, Молина нервно окликнул Педрасу:

— Постойте, лейтенант! Мне нужно остановиться.

— И речи быть не может, — отрезал тот. — Никто не должен отставать от отряда.

— Но я должен остановиться!

— Попробуй только — и я тебя пристрелю.

— Пристрелите? За что?

— За дезертирство.

— Но я не собираюсь дезертировать, — страдальчески простонал Молина. — У меня живот схватило... Мне позарез нужно облегчиться...

— Ничего, потерпишь! Вперед!

Грозный рев лейтенанта заставил лошадь Молины прибавить ходу, но не прошло и пяти минут, как огромный баск, чье лицо пересекал красный шрам, громко простонал:

— Боже! Теперь и у меня схватило живот!

— Молчать — и вперед! — рявкнул лейтенант.

Они успели проскакать еще две лиги, но, едва они достигли небольшой рощи акаций, как сам Педраса поднял руку и спрыгнул наземь, грозно рявкнув:

— Всем стоять! Спешиться — и по кустам!

— Ну наконец-то! — буркнул андалузец. — Да только я уже обделался.

Но, остальные, казалось, его даже не слышали: все были озабочены лишь тем, как бы поскорее спешиться, найти укромное местечко среди деревьев и успеть вовремя снять штаны. В скором времени лошади принялись беспокойно ржать и вздрагивать, поскольку из чащи донеслись характерные звуки, к которым вскоре добавилось такое зловоние, что, казалось, весь мир вокруг заживо разлагается.

— Все эта чертова фасоль! — пробормотал кто-то сквозь стоны. — Что-то такое в нее добавили, и мы все отравились...

— А может, вино было кислым?

— Тупица, от вина, наоборот, случаются запоры, а тут из меня словно днище выпало!

— Убью того, кто это сделал!

— А я кишки из него выпущу...!

Они просидели под кустами с добрую четверть часа; когда же, наконец, смогли вновь забраться в седла, то уже не были столь свирепыми и неустрашимыми вояками, превратившись в измученных и бледных типов, покрытых холодным потом, которым едва хватило сил держаться в седле, когда лошади вновь пустились в галоп.

Тряска, разумеется, не пошла на пользу их и без того пострадавшим желудкам, так что неудивительно, что время от времени им снова приходилось останавливаться. Уже и речи не было о том, чтобы в ближайшее время догнать беглецов.

— Это бунт! — снова и снова повторял разъяренный Педраса. — Несомненно, грязный бунт!

— И не говорите, лейтенант! — ответил выходец из Убеды, не утративший чувства юмора. — Самый грязный и вонючий бунт, какой только случался на моей памяти. Я по самые уши в дерьме!

— Молчать, или пристрелю!

Уже начало смеркаться, когда они с трудом поднялись на вершину высокого холма, по другую сторону которого шумело море, и их взглядам явился величественный силуэт «Чуда» и крошечные фигурки людей, грузивших в две шлюпки поклажу с тяжелых повозок.

— Вперед! — слабым голосом приказал лейтенант. — Мы их еще догоним...

— Подождите минутку! — взмолился баск, снова присаживаясь на корточки.