Тем не менее, весь пляж оказался прямо-таки усеян различными предметами с корабля, и экипаж «Чуда» весь день размышлял, каким ветром португальский корабль занесло в этот богом забытый уголок планеты и как могло случиться, что он потерпел крушение так далеко от родных мест.

В капитанской каюте не нашлось ни судового журнала, ни вообще каких-либо документов, которые могли бы пролить свет на причины таинственного плавания, поскольку было ясно, что это никоим образом не пиратский корабль: слишком плохо вооружен, да и такелаж явно не приспособлен для того, чтобы развивать приличную скорость.

— И сколько времени он здесь пролежал? — спросила донья Мариана.

— Год, — уверенно заявил капитан Соленый. — Максимум два.

— А что стало с командой?

— Кто знает!

Они послали дюжину хорошо вооруженных людей обследовать внутреннюю часть предполагаемого острова, но отряд вернулся к вечеру, убедившись, что ни дикари, ни христиане не могли бы выжить в этих местах.

— Эта земля проклята всеми богами, — заявили они. — Песок и кактусы, куда ни глянь, правда, пыльная дымка скрывает горизонт.

Они бросили якорь и остановились на ночлег в миле от берега, теша себя надеждой, что с приходом нового дня смогут выяснить хоть что-нибудь о людях, которые пересекли Сумрачный океан на борту этого обшарпанного судёнышка, об их происхождении и о том, куда они держали курс. Однако наступившее утро выдалось пасмурным и ветреным, придав остову «Сан-Бенто» еще более призрачный вид, и в конце концов они подняли якорь и взяли курс на восток, оставив позади то, что совсем скоро превратится лишь в груду деревянных обломков, занесенных песком.

В середине дня они вошли в устье залива, который Алонсо де Охеда окрестил «Маленькой Венецией», то есть Венесуэлой.

Стояла невыносимая жара; воздух был настолько сухим и удушающим, каким никогда не был даже в худшие дни в ныне покинутой Изабелле. Когда же они пересекли грязную вонючую протоку, соединяющую залив с озером Маракайбо, ветер внезапно стих, и путешественники почувствовали себя словно в раскаленной печи.

Вода, спокойная и сверкающая, словно отполированная, бросала стальные отблески под лучами солнца, слепя глаза, и невозможно было отыскать на горизонте поселения с домами на столбах, о которых так воодушевленно рассказывали Охеда и мастер Хуан де ла Коса.

— Здесь живут одни ящерицы... — сказал дон Луис де Торрес, глубоко вдохнув, поскольку воздух отказывался проникать в легкие. — Сомневаюсь, что наш друг Сьенфуэгос настолько обезумел, что решил здесь остаться.

Солнце палило так, словно всей душой ненавидело (или, наоборот, любило) это озеро, больше, чем любое другое место на планете, и пришлось добрых два часа собираться с духом, чтобы решиться двинуться с места.

Потом, около полуночи, впередсмотрящий на мачте заметил движущийся на горизонте огонек, а через некоторое время к кораблю на пироге приблизились два полуголых туземца и радостно закричали:

— Да здравствует Изабелла! Да здравствует Фердинанд!

К сожалению, других слов на испанском они не знали, а этим их без сомнения научил какой-нибудь моряк-патриот из команды Охеды. Как только индейцев пригласили подняться на палубу, они показали не оставляющими сомнения жестами, что хотели бы что-нибудь выпить, причем отнюдь не воду.

Капитан распорядился, чтобы им дали по стакану рома, туземцы выхлебали его залпом и упали как подкошенные, свернулись калачиком и захрапели.

— Ну и делегация! — воскликнул озадаченный Бонифасио Кабрера. — Немые и пьяные.

Возможно, они были пьяными, но совершенно точно не немыми. Уже с первыми лучами солнца туземцы одновременно открыли глаза и принялись лопотать, словно обезумевшие попугаи, на каком-то непонятном наречии, ни Луис де Торрес, ни его спутники не могли понять ни единого слова.