— Бред.

— He думаю.

Повисла долгая тишина. Мортлейк сидел, пытаясь совладать с прерывистым дыханием, плечи поднимались и опускались, а остальная часть тела оставалась неподвижной. Я никогда не видел на человеческом лице столь жгучей ненависти, щёки его буквально побагровели, и я не на шутку встревожился: а вдруг у него где-то рядом, в ящике стола, оружие? В таком состоянии он запросто пустит его в ход, а там будь что будет.

Наконец он заговорил:

— Я американский гражданин, гость вашей страны. Ваши обвинения ложны и беспочвенны. Мне нужно позвонить в посольство.

— Позвоните из моего кабинета, — ответил Джонс.

— Вы не имеете права…

— Очень даже имею. Хватит разговоров! Вы идёте с нами, или я зову полицейских.

Скорчив жуткую гримасу, Мортлейк поднялся. Рубашка выбилась из брюк, он нарочито медленно её заправил.

— Вы даром тратите время, — буркнул он. — Мне нечего вам сказать. Брата я не видел. Про его дела ничего не знаю.

— Разберёмся.

Мы втроём стояли друг против друга, каждый ожидал, что предпримет другой. Наконец Лиланд Мортлейк раздавил в пепельнице сигару и прошёл к двери, протиснув свою тушу между нами. Хорошо, что за дверью стояло двое полицейских — с каждой минутой в «Бостонце» я всё больше ощущал себя на вражеской территории. Проходя мимо бара, Мортлейк бросил бармену:

— Сообщи мистер Уайту в посольство.

— Хорошо, сэр.

Генри Уайт был советником, его нам представил сам Роберт Линкольн. Скорее всего, Мортлейк блефует, пытаясь нагнать на нас страха. Так или иначе, Джонс пропустил эту реплику мимо ушей.

Мы прошли сквозь тихо негодовавшую толпу, получив несколько толчков локтями — люди будто не хотели дать нам уйти. Официант даже попытался выдернуть Мортлейка, но я пресёк эту попытку, вклинившись между ними. Я с облегчением вздохнул, когда мы прошли через дверь и оказались на Требек-стрит. Нас уже ждали два тарантаса. Я заметил, что Джонс решил не позорить Мортлейка и обойтись без «Чёрной Марии» — знаменитого экипажа на службе у Скотленд-Ярда. У выхода лакей передал Мортлейку накидку и трость, но последнюю Джонс забрал себе.

— С вашего позволения, эту штуку я возьму на хранение. Мало ли что там внутри.

— Это трость, не более того. Но делайте, как считаете нужным. — В глазах Мортлейка блеснула ярость. — Вы за это заплатите, помяните моё слово.

Мы сошли на тротуар. Казалось, на улице ещё больше стемнело, газовые фонари не выдерживали борьбы с вечерним небом и бесконечно моросящим дождиком. Дополнительную подсветку давала булыжная мостовая, маслянисто отражая краски вечера. Одна из лошадей фыркнула. Мортлейк споткнулся. Я был рядом и подхватил его, чтобы поддержать — видимо, у него подкосились ноги. Но тут же понял: произошло нечто более серьёзное. Лицо его вдруг побелело. Глаза выкатились из орбит, он пытался схватить ртом воздух, при этом ворочал челюстями, будто пытался что-то сказать, но голос ему не повиновался. Он был охвачен ужасом… перепуган до смерти, мелькнуло у меня в голове.

— Джонс… — позвал я.

Инспектор Джонс уже увидел, что случилось неладное, и подхватил своего пленника, поддерживая его за спину. Мортлейк издал жутчайший звук, и на нижней губе выступила пена. Массивная туша затряслась в конвульсиях.

— Врача! — закричал Джонс.

Но откуда тут было взяться врачу? На улице никого, в клубе врачу делать нечего. Мортлейк упал на колени, плечи его тяжело вздымались, лицо исказила гримаса.

— Что с ним? — крикнул я. — Сердце?

— Не знаю. Надо его положить.