— Ах! Прошу тебя хватит плакать.
Но Мари–Лор зарыдала еще сильней. Он вернулся к двери.
— Филипп!… Открой… Давай поговорим.
— Убирайся!
— Господи боже! Да будь благоразумным.
И вдруг он кажется угадал истину. Но из–за Мари–Лор объясниться было никак нельзя.
— Подожди меня здесь. Я пойду посмотрю, нельзя ли попасть туда через окно.
Он обошел дом по садику, дождь и ветер слепили глаза. Кулаком постучал в закрытый ставень.
— Филипп!… Я один… Слышишь, Филипп? Из–за грозы ничего не было слышно, и ему пришлось приникнуть ухом к мокрому дереву.
— Филипп! Ответь!… Я понимаю… Филипп… Это из–за женщины, да? Он был уверен, что Филипп открыл окно, что он слушает за ставнем.
— Все можно уладить.
Наконец, послышался голос Мерибеля, совсем близко, почти над ухом.
— Я хочу покончить со всем. Я больше не могу.
— Да говорю же, все можно уладить.
— Нет.
— Мы достанем деньги.
— Нет.
Этого он никогда не забудет. Однако, эти картины теперь почти не трогали его. Это были только картины. Он стоял под грушей, в ветках которой свистел ветер; ведро, подвешенное на веревке у колодца, билось о дерево. Абсурдный диалог продолжался. Внезапно он был прерван сильным ударом.
— Убирайся! — завопил Мерибель. — Если ты не отойдешь от двери, я буду стрелять.
Он обращался к Мари–Лор. Дура! Это из–за нее случилось непоправимое. Он бегом кинулся назад. Мари–Лор маленьким топориком, которым обычно кололи дрова для камина, рубила дверь на уровне замка.
— Отдай!
Она не хотела его отдавать. Он вырвал его у нее из рук.
— Я вас предупреждал!…
Это был голос Мерибеля, искаженный страхом, злобой, паникой. И раздался выстрел, так близко, так сильно, что они оглохли на мгновение, не понимая, выстрелил ли Мерибель в них или в себя. Кусок штукатурки отвалился от потолка. Запахло порохом. А потом Мари–Лор закричала. Тогда он схватил топор и стал бить, бить, то одной рукой, то другой, в косяк, который в конце концов раскололся. Еще несколько ударов. Он взял топор в другую руку, просунул руку в дыру, нащупал ключ. Дверь открылась и он увидел тело. Нет! Сначала он увидел кровь.
— Не входи! — крикнул он Мари–Лор.
Повсюду была кровь. Заряд дроби выстрелом в упор разнес вдребезги череп Мерибеля. По крайней мере, ему так показалось, потому что он сразу же отвел глаза, почувствовал во рту привкус тошноты, будто сейчас упадет в обморок. Однако, он прошел дальше в комнату, сделав крюк, чтобы обойти лужу. Дышать было нечем. Воздуха, скорее воздуха! Но он вспомнил, что не должен ни до чего дотрагиваться. Мерибель оставил окно открытым, но Севру нельзя касаться ставня, брать листок бумаги на столе… Он должен оставить ружье там, где оно упало… И зря он прошел рядом с трупом, рискуя оставить повсюду в доме кровавые следы.
Здесь был провал. Заплакал ли он? Или просто потерял сознание? Он припомнил, как Мари–Лор вытирала ему лицо мокрой салфеткой. Он сидел в кресле, у камина в гостиной… Он вспомнил первые слова: «Меня обвинят во всем!» Почему в тот момент ему пришла идея в свою очередь исчезнуть? Даже не идея. Импульс! Внезапная инициатива руки, потянувшейся к ружью. Мысль тут была не при чем. Он не думал. Он весь был лишь усталость, отчаяние. Ему необходимо было это ружье, как больному снотворное. Но он не стал бороться, когда Мари–Лор оттянула его. Все было как в тумане. Слышался звонкий свист ветра, треск молнии и стенания Мари–Лор; но бедная Мари–Лор никогда ничего не значила. Если б кто–нибудь сказал Севру: «Она оплакивает мужа!» — он бы, без сомнения, спросил: «Какого мужа?» Потому что в этот момент Мерибель был чужаком, незнакомцем, вдруг нашедшим здесь свою смерть, чтоб уничтожить двадцать лет усилий, сомнений, дум, расчетов, успехов. |