«Указанным изменениям в поведении и образе жизни Сахарова по-прежнему настойчиво противодействует Боннэр. Она по существу склоняет мужа к отказу от научной деятельности, направляет его на изготовление провокационных документов, заставляет вести дневниковые записи с перспективой издания их за рубежом. Однако, несмотря на это, представляется целесообразным продолжить усилия по привлечению Сахарова к научной работе, что полезно уже само по себе и может способствовать удержанию его от активного участия в антиобщественной деятельности.

В этих целях представляется возможным в настоящее время решить вопрос о возвращении Сахарова в Москву, так как дальнейшее пребывание его в Горьком может вновь подтолкнуть его к активизации антисоветской деятельности, если учесть к тому же отрицательное воздействие на него жены и продолжающийся интерес к так называемой “проблеме Сахарова” со стороны Запада.

При этом хочется верить и в заявление Сахарова о том, что он по возвращении в Москву готов отойти от общественном деятельности.

Возвращение Сахарова в Москву может вызвать и некоторые негативные моменты, учитывая антисоветскую направленность Боннэр, ее явное стремление провоцировать Сахарова на конфронтацию с нами, нескрываемое желание сотрудничать с противодействующими нашей политике кругами Запада. Их квартира может вновь стать местом всякого рода пресс-конференций с участием иностранных журналистов, местом встречи антиобщественных элементов, выработки заявлений и требований негативного характера. Сам Сахаров вряд ли воздержится от участия в делах по так называемой “защите прав человека” . Но и при наличии всего сказанного возвращение Сахарова обойдется в настоящее время меньшими политическими издержками, чем продолжение его изоляции в Горьком. При этом имеется в виду, что по линии Комитета госбезопасности будут осуществляться меры по централизации возможных негативных проявлений».

В конечном счете, и Сахаров, и «помилованные» политзэки возвращались не как победители и даже не как невинно репрессированные, а как «нейтрализованные» и милостиво прощенные. Не возникало и речи об их реабилитации, как, например, было при Хрущеве. Решение опять же было продиктовано партийной «целесообразностью», необходимостью уменьшить «издержки». Какая уж там «победа демократии» — это была победа политбюро, победа их «глазности».

Да и сами «помилованные» знали, что это поражение: написавшие заявление, по каким бы причинам они это ни сделали, все равно признавали таким образом чекистскую «целесообразность». «Отказавшись от деятельности», можно было и с самого начала не садиться. Режим ничего другого от нас и не требовал. И те, кто это сделал, получили вознаграждение, стали депутатами, «политическими деятелями», а те, кто отказался, — остались «антиобщественными элементами». Разве кто-то не понимал, от какой деятельности требуется отречься, если это открывало путь к общественной деятельности? Разве напоминал Горбачев Сахарову о его обещании «отойти от общественной деятельности», приглашая его широким жестом открыть свой «Съезд народных депутатов» весной 1989 года?

Так кончилось наше движение, расколовшись на тех, кто взялся «поддерживать Горбачева», и тех, кто отказался служить ширмой генеральному секретарю ЦК КПСС в его играх. И даже тех из нас, кто был изгнан на Запад, режим быстренько разделил на «хороших» и «плохих» диссидентов: на тех, кто «признал Перестройку», и тех, кто ее не признал. (Как эмигрантов в 20-е годы — на тех, кто «признал революцию» и тех, кто не признал ее.) «Признавших» стали пускать в страну, печатать статьи в газетах об их героическом прошлом; о «непризнавших» молчали, точно нас и не было.