Разумеется, Семичастный не предлагает ЦК признаться во лжи и сказать всю правду людям, он только рекомендует «устно сообщать действительные обстоятельства смерти» вновь обращающимся заявителям, тем более что их число, как он пишет, с каждым годом сокращается, «а регистрацию в загсах их смерти производить датой расстрела, без указания причин смерти, как это делают Военная Коллегия Верховного Суда СССР и военные трибуналы в отношении лиц, расстрелянных по приговорам судов».

Словом, и по сей день мы не знаем всей правды о том страшном периоде. Так, обрывки, фрагменты, случаи, истории, которые зачастую и не отличишь от легенд, столь распространенных «в те времена укромные, теперь почти былинные» (как их метко обозначил Высоцкий). Сравнительно недавно стали раскапывать когда-то секретные массовые захоронения, но и по этим рассеянным костям правды уже не восстановишь.

Да и хотим ли мы знать ее, эту правду? Боюсь, то безумное время навсегда останется в народном сознании черным, пугающим провалом, сколько бы новых документов мы теперь ни находили.

3

Наша «оттепель»

Оттого, наверное, я больше верю именно легендам, песням, картинкам и звукам своего детства: они, по-моему, гораздо точнее отражают то время. И если картинки эти в моей памяти неизменно грязно-серые, с крупнозернистым изображением, как на старых фотографиях или в кинохронике тех лет, то звук моего детства — это ровный, напряженный гул моторов где-то за горизонтом, тревожный и возбуждающий. Как будто детское ухо могло слышать то, чего не слышали взрослые, вечно поглощенные своими заботами, — беспрерывную работу адской машины власти.

Это было время какого-то надрыва, почти истерики. С одной стороны помпезные сталинские парады, салюты и первомайские демонстрации, в которых участвовало почти полгорода; с другой — убогая, нищая жизнь в бараках и коммуналках, с вечными драками и пьяной бранью, с неизменными калеками у пивнушек и кучками шпаны в подворотнях. И чем неприглядней была жизнь, тем больше официальной героики неслось из репродукторов. Героями полагалось быть всем, да так и пелось в известной песне:

Раскрепощенный человек социалистического общества должен был стать сверхчеловеком, покорять природу, поворачивать вспять реки и превращать пустыни в цветущие сады. В этом была своя неумолимая логика: ведь для того, чтобы создать земной рай, надо творить чудеса каждый день.

Вот такими «героями по приказу» они и были. Вечно впроголодь, вечно в телогрейках или военной униформе (другой одежды я в своем детстве и не помню), но зато пилоты штурмовали небо, а полярники покоряли Северный полюс. Практически голыми руками «герои» рыли каналы, возводили плотины, строили крупнейшие в мире промышленные комплексы. Торжествующий пролетариат шагал от победы к победе, демонстрируя непоколебимую силу коллективного труда.

Разумеется, вся эта государственная романтика никак не вязалась с реальностью быта. Маяковский, будучи человеком талантливым, несмотря на свое огромное желание возвеличить подвиг строителей «города-сада» посреди непролазной тайги, невольно передает бредовой характер ситуации:

Эту картинку видишь, она реальна, и потому совершенно не веришь его патетическому, если не сказать истерическому, выводу:

Да нет, не построят «такие люди» никакого «города-сада», если не могут построить себе чистой столовой и уберечь от дождя хлеб, а предпочитают покорно сидеть в грязи. Это уже не чудо-богатыри, покорители стихии, а зэки, если не де-юре, то де-факто.

Героизм и сам по себе штука жестокая, ибо в основе его заложена идея самопожертвования, а возведенный в ранг государственной идеологии, он еще и абсурден.