Однако всерьез приступили к осуществлению этой «домашней заготовки» только после Рейкьявика, когда стало ясно, что одними обещаниями да с налету своего не добьешься. Ну, а Запад был в экстазе, не желая видеть происходящего у него на глазах гигантского обмана Как правильно пишет Новиков:

«Западные обозреватели считали эту умирающую идеологию, конституционные реформы Горбачева, создание Съезда народных депутатов и реорганизацию Верховного совета свидетельством краха коммунизма. Но при этом в тени оставалось усиление политической власти советской партийной элиты. В большинстве своем средства массовой информации трактовали самокритику КПСС и нападки на теорию марксизма-ленинизма как действительную и плодотворную самокритику партийной элиты, они не сумели понять разницы между партией и партийной элитой. Это и помешало увидеть, что Горбачев намеревался создать новый, урезанный тоталитаризм, демократию отнюдь не западного толка»

4

Как «уйти» не уходя?

Будучи профессиональным лжецом, Горбачев не лгал лишь в одном: его новая политика была действительно ленинской. Понимали это и его коллеги: как хорошие ученики Ленина, советские вожди отлично знали, что могут позволить себе все что угодно до тех пор, пока власть остается в их руках. Подобно Ленину в 1921-м, Сталину — в 1941-м или Хрущеву после Сталина, они не боялись «потрясать основы» своего режима ради его спасения. Требовалось лишь одно: сохранять инициативу, не позволять «реформам» выйти из-под контроля партии.

Между тем, ничто из их «реформ», столь сильно поражавших убогое воображение мира, не угрожало вначале потерей контроля. Я уже достаточно подробно описывал, как вводилась «гласность», как «освобождались» политзаключенные и Сахаров, как одновременно жестко пресекалась всякая попытка создать реальную оппозицию в стране, а создавалась фиктивная «многопартийность», так называемый «социалистический плюрализм». В результате достигли того, чего не могли добиться за 18 лет брежневских репрессий, — роста авторитета партийного руководства. Впервые за послесталинский период общество с энтузиазмом воспринимало решения партийных съездов и конференций. И чем больше вскрывалось прошлых преступлений режима, тем как бы меньше ответственности за них несла партия. Даже развязанная ими публичная критика партийного руководства на местах лишь укрепляла контроль центрального руководства над аппаратом управления, грозившего, как мы помним, распасться на региональные «мафии». В известном смысле, «гласность» осуществляла функцию чистки партии, вроде «культурной революции» при Мао Цзэдуне.

Соответственно, новая система контроля вводилась и по всей империи, как «внешней», так и «внутренней». Даже республикам СССР предлагали некоторую культурную и экономическую автономию, а сателлитам ее просто навязывали. С одной стороны, обанкротившийся режим не мог больше целиком содержать их; с другой — его внешнеполитические цели требовали изменения образа «империи зла». Трудно было, например, рассчитывать на «детант», пока советские войска воюют в Афганистане. Да и остальные «локальные конфликты», спровоцированные советской глобальной экспансией, требовалось по крайней мере «заморозить».

Все это, однако, вовсе не означало отказа от империи или даже от глобальной экспансии. Напротив, и то, и другое только выигрывало от подобной видимости, а советский контроль при этом ничуть не слабел. Вывод советских войск из Афганистана — самый яркий тому пример. Как мы помним, советские вожди пошли на оккупацию Афганистана с большими колебаниями, поневоле и никогда не считали это решение окончательным.