|
В то время как я делал эти наблюдения и внутренне радовался моей проницательности, гостинодворец с рыжею бородкою подошел к конторщику и спросил его — представьте мое удивление! — по-французски, самым чистым парижским наречием, во сколько суток дилижансы поспевают в Петербург? «Ах, батюшки, — подумал я, — принять парижанина, быть может какого-нибудь маркиза, сначала за жида, а там за купеческого сынка из панского ряда!.. Ай да отгадчик!..» Меж тем француз продолжал толковать с конторщиком, который на все его вопросы отвечал, пошатывая головой: «Не понимаю, батюшка, не понимаю: я по-немецки не говорю!» Мне стало жаль француза, который начал уже от нетерпения топать ногою и произносить не вовсе приличные восклицания. Я подошел к прилавку и предложил ему мои услуги; но едва успел перевести ответ конторщика, как вдруг подошел к нам какой-то барин в плисовых сапогах, шелковом ваточном халате, подпоясанном носовым платком; он держал в одной руке кожаный картуз, а в другой — шитый серебром сафьянный кисет и пенковую трубку с волосяным чубуком и янтарным наконечником. Этот господин казался очень встревоженным.
— Позвольте узнать, — сказал он, — кто здесь старший? — А что вам угодно? — спросил конторщик. — Я, батюшка, пассажир, надворный советник Щипков. Конторщик поклонился. — Позвольте вам сказать, — продолжал г-н Щипков, — что это такое: с меня требуют за мою поклажу почти половину того, что я заплатил за место в дилижансе! — Кто ж виноват, сударь, если у вас так много поклажи? — Да помилуйте! Все вещи нужные, необходимые, без которых никто в дорогу не ездит. Конторщик подошел к весам. — Это все ваша поклажа? — сказал он. — Ну, сударь, да с вами целый воз всякого хламу!.. Что у вас в этом кульке?… Помилуйте!.. Окорок ветчины, каравай хлеба!.. Ах, батюшки, полголовы сахару!.. — Я, сударь, всегда по дорогам пью мой собственный чай. — Да ведь это выйдет вам дороже, сударь. — Покорнейше вас благодарю! Я знаю, как дерут с проезжих по большим дорогам! — А эта киса чем набита?… Позвольте, что в этой жестянке?… Ой, ой, ой!.. Да ее насилу подымешь! — В ней, батюшка, костромской табак: я другого не нюхаю. — А это что?… Колодка… сапожные щетки… четыре пары сапогов… Ну вот зачем вы это с собой берете? — Как, батюшка, зачем? Да что мне в Петербурге-то, босиком, что ль, ходить? — Ну, воля ваша, — только вы за все заплатите весовые деньги! — Как за все? Да разве у вас в положении не сказано, что всякий пассажир может взять с собою… — Двадцать фунтов поклажи… да, сударь; а тут с лишком четыре пуда. — Так что ж прикажете мне делать? — Не хотите платить, так оставьте все лишнее здесь. — Покорнейше благодарю!.. Нет, уж я лучше заплачу. — Как вам угодно. — Ах ты, боже мой! — продолжал барин, вынув из-за пазухи довольно туго набитый бумажник и расплачиваясь с конторщиком. — Прошу покорно, — тридцать рублей за одну поклажу!.. Ну вот, скажите пожалуйста!.. А еще говорят — дешево ездить в дилижансах! — Батюшка барин, — сказал вполголоса слуга этого господина, человек лет за сорок, с небритою бородою, в фризовой шинели, подвязанной какою-то мочалкою, — да уж прикажите хоть колодку-то оставить; право, она не стоит того, что за провоз заплатите! — Дурак!.. А на чем ты станешь в Петербурге-то сапоги чистить? — Мы там, батюшка, купим другую ногу. |
