— Да, он так утверждал.

— А он сказал вам, — голос следователя повышался с каждым предложением, — что у него есть книга?

— Как книга? — не поверил я. — Настоящая книга? У Дрыща?

— Год издания — 1989. Цвет обложки — черный. Количество страниц неизвестно. Он хранит ее…

Следователь сделал паузу, быстро почесал подбородок и вдруг засмеялся:

— Нет, ну вы просто не поверите, где он ее хранит! В рюкзаке! Он носит книгу в рюкзаке. И когда выходит из дома, всегда берет ее с собой!

— Он что, дебил? — не поверил я. — В городе же у каждого мента — сканер, в метро — сканеры, на государственных зданиях — камеры и сканеры.

— Вот так вот! — кивнул следователь. — Сергей совершенно уверен, что его внешность исключает возможность подозрений в хранении у него запрещенных свертков. Он действительно всех обманул. Операторы сканеров, мониторящих толпу, смотрели ему в лицо и брали других. А его не трогали. И сколько же он так ходит! Всех обвел вокруг пальца! Мы только сейчас это поняли!

— И почему вы его не возьмете?

— Потому что он уже… — тут следователь сбился и задумался, подбирая слова. — Потому что, как я уже говорил, сейчас на самом высшем уровне решено брать тех, кто торгует. А этот гражданин не торгует. Он просто хранит. Так что останется без наказания. За то, — следователь посмотрел мне в глаза, — что сделал с вашей жизнью.

Его пальцы доползли, наконец, к спасительной кнопке. В замке повернулся ключ, вошел конвоир — его форма, того же цвета, что и стены в коридорах нижних этажей, напомнила о том аде, который находился совсем рядом. «Протокол двадцать четыре. Отказ в возбуждении. На выход», — дал следователь краткие инструкции охраннику. «Всего доброго! Боритесь со своим заболеванием. Чтобы нам не довелось встретиться еще раз», — попрощался он со мной. Он не шутил. Он действительно собирался меня выпустить. После того, как дело уже практически сшили и оставалось только передать его в суд.

«Следуйте за мной»,  — наручники так и остались на пояске у конвоира. Я шел по коридору свободным человеком. Мы повернули в сторону камер, и страх снова зашевелился под сердцем, но в той жуткой комнатке, где я приседал голым, прыгал и отжимался перед видеокамерой, мне просто вернули паспорт, шнурки и ремень. Охранник, который вчера орал на меня, как на животное: «Сесть, бля! Встать! Отжаться, ссука!», — сейчас почему-то просто отводил взгляд. Какая у него смешная бородавка на щеке. Как я мог его бояться?

«А почему они десять месяцев держат тут Философа, если ему тоже дозняк подкинули?» — шевельнулась в голове тревожная мысль. «А может, просто гонит, что подкинули! Может, он вообще торгует, а не употребляет! Я же не знаю», — успокоил я себя. Потому что думать, что я могу снова увидеть жуткое лицо этого конвоира, который протянул мне для подписи бумагу о том, что я не имею претензий к условиям задержания в СИЗО, — было слишком опасно для моего душевного равновесия. Давайте просто верить в чудо. Наконец меня ведут к выходу, выводят за турникет, который работает только на вход, сухо кивают на прощание. И вот я стою на улице, вдыхаю воздух свободы и могу идти куда угодно.

Прошелся по Маркса, выпил американо с лаймом в моей любимой мьянманской кофейне, посмотрел на поток мотоциклов за окнами. От осознания собственной свободы больше не перло. Как недолго продержался кайф.

На плечи легла усталость от бессонной ночи, от нереального нервного напряжения.