— У вас есть еще какие-то купюры, которые вам там дали?

Я молча протянул пятерку. Он просветил ее ультрафиолетом и сказал своему скрипучему коллеге:

— Смотри, а эта нормальная.

Тот скрипнул туфлями, промаршировав через всю кофейню, и стал у выхода. Это, чтобы я не сбежал?

— А почему вы испуганы? — вдруг поинтересовался Новиков.

И это был неожиданный вопрос. Я даже не заметил, насколько внимательно он меня рассматривал.

— Я не испуган, — попробовал я возразить очевидному.

— Ну как же не испуганы? Испуганы, — у него были крупные черты лица, белесая мучнистая кожа и общий вид какой-то пельменеобразный.

— Ну, может, немного и испугался, — согласился я. — Сижу, никого не трогаю. А тут вдруг — ДФР. На мою голову.

— Ситуация такая, — уже иной интонацией проговорил Новиков. Таким голосом подозреваемых на допросе обычно информируют об их правах и обязанностях, — на вашей десятке найдены следы подделки. Мы ее забираем на экспертизу. К вам пока никаких правовых претензий не предъявлено, вашу свободу мы ограничивать не будем. Хотя порой в таких случаях берется подписка о невыезде и даже возможно помещение под стражу. Но в данном случае оперативных оснований для этого нет. Нам нужна формальность — ваш паспорт.

— Паспорт? — не понял я.

— Паспорт. Чтобы переписать данные.

— Зачем? — спросил я исказившимся от страха голосом.

— Для протокола. Вы в данный момент ни в чем не подозреваетесь. Но подделка денежных знаков — серьезное преступление, поэтому необходимо соблюсти некоторые процедуры.

— Процедуры? — повторил я тупо.

— Ну конечно, процедуры, — он объяснял спокойно и медленно, будто лекцию читал на факультете права. — Нам необходимо отслеживать появление таких сомнительных купюр. И если у вас снова окажется банкнота с признаками подделки, разговор будет уже другой. А для этого необходимо установить вашу личность.

— Понимаю. Вам нужен паспорт, — сказал я ровно.

— Ну, еще мы можем, если хотите, проехать к нам, там вас идентифицируют по ДНК и отпечаткам пальцев.

— Нет, спасибо! — почти вскрикнул я и достал документы.

Это же просто блестящая идея — ехать в ДФРовский офис со свертком мовы в кармане. Он отснял мои данные на фотоаппарат — прописку, идентификационный номер, записал место работы и попросил поставить электронную подпись на протоколе осмотра места происшествия. В правом кармане моих штанов все время, пока я выполнял его команды, пульсировал бумажный комочек — десять лет строгого режима. Я кожей ноги ощущал его вес, острые уголки, это было почти тактильное зрение, концентрация всех телесных ощущений в одном месте.

Опер засунул десятку в прозрачный пластиковый пакет, указал на нем инвентарный номер и вышел вместе со своей стаей, не попрощавшись. С одной стороны, зачем им такие мелочи, как вежливость? С другой стороны, может быть, он был уверен, что мы еще увидимся? И главное — ощущения облегчения у меня не осталось. Никакого настроения выдохнуть и закричать: «Йес! Пронесло! That was close!». Не потому ли он и не попрощался? Не сказал привычных слов «вы свободны», например? Напряжение после того, как «Опель» увез опера, не только не спало, но и наоборот, усилилось, и избавиться от него удалось только после нескольких недель душных ночей на влажных от пота простынях.