Шериф погладил проснувшуюся кошку по гибкой спинке.

— Она заявила, что господь в своей бесконечной милости, безусловно, простит ее грех, потому что она избавила мир от неисправимого преступника Билли Дарлинга.

Билли нахмурился:

— Что ж, господь, может, и простит ее, но я, черт возьми, не собираюсь ей этого прощать!

Из коридора послышалось очередное завывание. Бросив страдальческий взгляд через плечо, Дрю погладил приклад ружья.

— Еще один гимн, и я убью ее... или себя!

Дарлинг перегнулся через стол и снял с крючка на стене связку ключей. Дрю поспешно вскочил на ноги, бесцеремонно сбросив кошку. Ему явно не понравился опасный блеск в глазах друга.

— Постой, приятель! Эта девушка готовится к встрече с богом, а вовсе не с тобой!

— Об этом ей нужно было подумать прежде, чем она явилась в Каламити. Я намерен выяснить, почему смазливая и изнеженная девица решила отстреливать таких негодяев, как Билли Дарлинг.

Старательно обойдя шерифа, Билли направился в темный коридор, небрежно позвякивая ключами.

— Имей в виду, — крикнул ему вслед Дрю, — если девушка закричит, мне придется открыть огонь. Она под защитой закона.

Билли усмехнулся.

— А если закричу я? — бросил он через плечо.

Дрю уселся на стул, вновь приняв излюбленную позу, и пробормотал, пряча улыбку за книгой:

— А ты, дружище, сам за себя отвечаешь.

Исполнив очередной гимн, Эсмеральда стиснула руки и воздела глаза ввысь в молитвенном экстазе. Она надеялась получить какой-нибудь знак приближения Христа: может быть, луч света, падающий с небес, или музыку небесных арф. Но, кроме потолка тюремной камеры, она ничего не увидела. «Сколько еще осужденных за убийство сидели на этой самой койке, устремив тоскливый взор к невидимым небесам», — тоскливо думала Эсмеральда.

С трудом поднявшись с ноющих колен и устало опустившись на жесткую койку, она потерла озябшие руки. В камере было сухо и тепло, но с того момента, как она очнулась от обморока, ее все время знобило. Пробуждение оказалось тем более жестоким, что действительность резко контрастировала с ее сном. Ей вдруг приснилось, что она, как котенок, свернулась клубочком на широкой груди мужчины, от которого уютно пахло табаком. Она обвила руками его шею и впервые после смерти родителей чувствовала себя в полной безопасности.

Проглотив слезы, она запела очередной псалом, но не закончила и первого куплета. Горло у нее болезненно сжалось. Она распевала религиозные гимны и псалмы не столько из благочестия, сколько желая заглушить голос совести, напоминавшей ей о ее страшном деянии.

Ее неотступно преследовали глаза Билли Дарлинга. Только она никак не могла вспомнить, какого они были цвета. Если уж ты собираешься отнять у человека жизнь, то, по меньшей мере, должна иметь смелость смотреть ему в глаза. А она трусливо зажмурилась, чтобы не видеть страшных последствий содеянного.

Что она запомнила очень хорошо, так это его ресницы. Золотистого цвета, густые и шелковистые, они придавали мужественному выражению его лица оттенок ранимости. Теперь эти густые золотистые ресницы навсегда останутся неподвижными на его застывшем, бледном лице.

Сдерживая рвущийся из груди стон запоздалого раскаяния, Эсмеральда встала и беспокойно заметалась по узкой камере. Мысль о предстоящей казни не так пугала ее, как страх оказаться в аду. Ее собственная тень в скудном свете от керосиновой лампы в коридоре напоминала ей об адских муках...

С тех пор как холера унесла обоих родителей, Эсмеральда стремилась стать образцом христианской добродетели, примером младшему брату. И ей это более или менее удавалось. С самого детства она безжалостно подавляла любой свой каприз или эгоистическое желание. Она не позволяла себе резкого слова, когда с отчаянием обнаруживала, что их жалкий ужин из пшенной каши пригорел.