Дверь открыл сам Володя. У него флюс. Отчаянно распухшую щёку ему повязали тёплым серым платком; концы забавно свесились в разные стороны над макушкой, придавая его лицу сходство с загрустившим зайчонком. Увидев нас, Володя просиял и даже подпрыгнул на одной ноге.

— Ух, как хорошо, что вы пришли! — заговорил он, немного шепелявя из-за своего флюса. — Раздевайтесь, пожалуйста, раздевайтесь!

Не успели мы раздеться, как в передней раздался длинный, настойчивый звонок. Володя с недоумением посмотрел сперва на нас, потом на дверь:

— А это кто же?

Лёва, стоявший ближе всех к двери, открыл её. На пороге стоял высокий военный с чемоданом в руках. Володя, застыв на месте, смотрел на него изумлённо и растерянно, даже рот приоткрыл: то ли он не узнавал вошедшего, то ли не верил собственным глазам. А тот молча, видимо сдерживая волнение, и тоже с вопросом в глазах смотрел на мальчика.

В дверях соседней комнаты появилась высокая седая женщина.

— Вася… — очень тихо сказала она.

И тут с Володей произошло что-то необычайное. Он кинулся к нам, потом к отцу, потом снова ко мне.

— Марина Николаевна! Бабушка! Это папа! Папа приехал! — кричал он, не помня себя, со слезами в голосе.

Отец повернулся к нему, обнял, поцеловал, но мальчуган продолжал метаться. Радость взрывала его, искала выхода. То он кидался к бабушке, то к телефону: надо позвонить маме на работу — как же без мамы? — то снова к нам: «Садитесь, Лёва, Марина Николаевна! Бабушка, да что же ты сидишь?»

А бабушка действительно сидела, совсем обессилев, и крепко держала обеими руками руку сына, словно боялась, что он вырвется и уйдёт. Румянцев стоял подле неё, всё ещё в шинели, и лицо у него было такое счастливое…

— Мы пойдём… извините… — наверно, уже в десятый раз тихо повторил Лёва.

И тут — кажется, впервые — Румянцев увидел нас.

— Я — учительница Володи, — сказала я, отвечая на его молчаливый вопрос.

— А я пионервожатый, — прибавил Лёва.

Румянцев быстро шагнул к нам и спросил испуганно:

— Вы что же, жаловаться на Володьку?

Мы оба невольно засмеялись.

— Зачем же непременно жаловаться? — успокоительно сказал Лёва. — Нет, мы просто навестить… — И снова повторил: — Вы извините…

— Это вы нас извините, — отозвался Румянцев. — Только обещайте, что непременно придёте в другой раз, — хорошо? И я к вам непременно приду — в школу, к вашим ребятам. Мне Володька много писал, хочу поглядеть, познакомиться. Можно?

— Конечно!

Мы простились и вышли.

Лёва медленно спускался с лестницы. Плечи его опустились, он вдруг показался мне ужасно усталым. На площадке он споткнулся и остановился, поправил очки.

— Сколько раз, сколько раз я представлял себе, как отец вернётся домой! — сказал он нетвёрдым голосом. — Наверно, я чувствовал бы себя, как Володя: не знал бы, куда деваться от счастья. Вы видели, какой он был?

Я промолчала.

— Мой отец погиб в сорок втором году под Смоленском, — еле слышно докончил Лёва.

Сбор отряда

Василий Дмитриевич Румянцев действительно пришёл к нам на сбор отряда.

Ребята во все глаза смотрели на его ладную, рослую фигуру, на открытое лицо, разглядывали ордена и медали.