Ну, а Вася Воробейко? Что я знаю о Васе? Немного, почти ничего. В его табеле почти сплошь тройки. Двоек не бывает, но и четвёрка — редкая гостья; получив четвёрку, Вася слегка розовеет от удовольствия, но молчит. А Саша Воробейко, который и сам имеет куда больше троек, чем четвёрок, хорошим отметкам брата радуется вслух и, что меня слегка забавляет, говорит покровительственно: «Вот это здорово! Ты бы почаще так!» Или: «Старайся, Васька, старайся, может и выйдет из тебя толк!»

Саша командует братом, и тот беспрекословно подчиняется. В обращении с Васей Саша достигает предельного лаконизма: «Поди, сделай, дай, убери!» И если Вася идёт, делает, даёт или убирает недостаточно быстро, ему случается получить и тумака. Но никто другой не смеет тронуть Васю. «Сам обижу, а другому в обиду не дам» — вот смысл Сашиного отношения к брату. И тот, кто пробовал нарушить это правило, должен был иметь дело с самим Александром Воробейко, а все знали, что это не шутка.

— Что ты за него заступаешься? Он не маленький и сам себя в обиду не даст, — сказала я однажды Саше.

— Именно что даст. Он и драться толком не умеет.

— А зачем ты сам его обижаешь?

— Я?! — Саша неподдельно изумлён: его подзатыльники так братски-добродушны, неужели они могут обидеть!

— Конечно, обижаешь, — настаиваю я. — Стоит только послушать, как ты с ним разговариваешь: «Сбегай туда, поди сюда, подай то, принеси это…» Он-то ведь с тобой так не говорит, не правда ли?

Саша на секунду задумывается.

— Я — старший.

— Какой же ты старший, если вы близнецы?

— Нет, я раньше родился.

— Вот Лёва старше вас всех, — возражаю я, — и он ваш вожатый, а ты слышал когда-нибудь, чтобы он разговаривал с вами так, как ты с Васей?

Саша с интересом выслушивает мои доводы, но не принимает их всерьёз. В теории он, пожалуй, даже согласен со мной. Но отношения с братом складывались годами, вошли в привычку, и притом Вася так легко слушается, так охотно подчиняется…

Сейчас Воробейки в деревне у бабушки. А Коля Савенков поехал в лагерь. Он будет там с Лёвой, и Лёва обещал мне писать.

О Коле я думаю часто. Как-то, уже весной, его привела ко мне рассерженная Вера Кондратьевна, учительница пения. Он упирался, не хотел итти.

— Он срывает урок, не желает петь вместе со всеми, — пожаловалась Вера Кондратьевна. — Я несколько раз делала ему замечание, а он молчит. Если каждый будет молчать, это будет не урок пения, а игра в молчанку.

— Почему ты не поёшь? — спросила я.

Коля не отвечал и смотрел, как прежде, угрюмо, исподлобья.

Когда я шла домой, он, по обыкновению, встретил меня в переулке и, как всегда, без предисловий сказал:

— Все пели: «Отцы вернулись к нам домой». Зачем же я буду это петь?

В последнее время с ним подружился Гай. Коля был у Саши дома — это хорошо. А Саша на лето отправился в Тулу, к Ивану Ильичу. Я так ясно представляю себе обоих — и деда и внука: наверно, хозяйничают в том саду, где «растёт всё на свете», хоть и весь он величиной с ладонь.

А Горюнов в Артеке. Как много нового он увидит, сколько узнает интересного!

В таких раздумьях проходили долгие часы, солнце поднималось всё выше.