Изменить размер шрифта - +
Одно время это был Акли — таксист. Алжирец, как и большинство здешних завсегдатаев, кроме музыкантов Он обычно угощает пиццей из автомата, установленного на станции. У русских людей просто недержание на каламбуры, и пиццу Акли произносит как «пизду». Изобретение Леши. «О, я ехал сегодня на такси и вижу «пизда мия», я так смеялся, клиент подумал, что я чокнутый’» — рассказывал Акли. Откуда-то из темноты, посреди их веселья выползал клошар Козел. Он подбирал с барж, стоящих рядом в порту, оставшееся зерно Для Лешиных курочек. Тот ему что-то платил, и он деньги эти пропивал со своей бабой-клошаркой, Козлихой, конечно.

— Бешир, ты как уже, пьян? — Леша берет бутылку «розе» с полки мини-маркета.

Бешир тоже клошар арабского происхождения, живущий тоже где-то в порту Среди коробок. Как и Козел со своей бабой. Он стоит на пороге и смотрит, задрав голову вверх, на небо Иногда он поднимает палец: «Я считаю звезды’» — может сказать он. «Во, еби его мать, работка у него’ Звезды считает. Ну, он такой пьяный, что, может, и вправду это делает» — Леша разлил вино в пластиковые стаканчики. В «Мобиле» еще тихо, только радио работает какая-то арабская станция, и Машка, руками и головой, изображает арабские движения восточного танца.

— Ты только не упади со стула, Машенька, — предусмотрительный Леша налил ей немного.

Зимой здесь очень холодно, в этом застекленном домике. И когда приезжают «две курвы», Жозе достает запасной обогреватель. И Инга сидит почти на обогревателе, лопает печенье, покупаемое Акли, говорит: «Je ne veux plus!» — с ломовым русским прононсом… и все равно лопает. Поэтому Леша называет ее «мордастенькая». Сейчас же еще совсем теплые дни октября, поэтому и дверь остается открытой. Бешир покачивается на пороге, и видны его грязнущие пятки. У него какой-то дефект речи, и хотя он и говорит по-французски, как и все арабские французы, понять его очень сложно.

Рядом, в «Бритиш Петролиум», работает португалец. Маленький, юркий, танцующий по уик-эндам в ансамбле португальского танца. Вот он бежит, оглядываясь на свою бензоколонку, не едет ли кто, в руке у него огромная бутыль в белой плетеной сетке-корзинке.

— Э, салют! Я вам принес подарок. Леша, ты так много денег тратишь на вино… Здесь пять литров, португальское. Очень неплохое вино… Маша, как дела?.. Жозе, ты должен брать больше денег, раз у тебя такая кассирша, — кричит он Жозе, направляющемуся к подъехавшему клиенту.

— Self service! Ночью! Self service! — орет он мужику, высовывающемуся из окна. — Они совсем охуе-ли, эти люди! Куда этот мудак одет? — орет Жозе, вернувшись в домик. — Еще наверняка захочеі платить чеком! Маша, ты ему скажи, чтоб он своей любовнице чеком платил, мудак! — Жозе пьет «розе».

Ошалевший клиент решил не заправляться и быстро уезжает. Бешир провожает его народным жестом. Арабская радиостанция передает песни какого-то очень популярного певца, долгое время запрещенного в Алжире. Жозе ругает Францию, пьяный Бешир ругает, Козел с Козлихой и Акли и в то же время — они машут рукой, «ааа, у власти канальи и проходимцы, все равно ничего не сделаешь» и предпочитают жить здесь, во Франции. Потому что здесь можно существовать в отрыве от общественной и политической жизни, никто за это не корит, не преследует и — главное — совесть не мучает. Демократия для них заключается, видимо, в свободе неучастия. Потому что у себя в Алжире не участвовать невозможно. Машка, сравнивая себя с ними, пыталась представить себя в СССР в период перестройки. Участвовала бы, конечно, в чем-то. Хотя она с трудом представляла себя живущей все эти годы на Родине.

Быстрый переход