|
Феллини годами ищет финансистов для своих. Любимову предложили театр в каком-то пригороде. Он возмущен. Он думал, что ему предложат Одеон с постоянной труппой. Какой он вульгарный. Какие вульгарные спектакли он ставит со своими намеками, кукишами в кармане, с ГУЛАГами, с актерами, одетыми в одежду арестантов. Жирный буржуй — прийти к писателю, получившему отказов от тридцати с лишним издательств, работающему basboy, нянькой, рабочим, живущему на well-fair, собирающему салатные листья у овощных лавок, живущему на 5 тысяч долларов в год и рассказывать… про понос своего ребенка из-за того, что тот не может кушать советские продукты! Будучи самым привилегированным советским режиссером, которого во все страны приглашают, принадлежа к элите, пусть, может, пока еще только советской… Он никогда не был «starving artist», он и в дебюте своем, «Много ли человеку надо…» в 59-м году, был буржуа. Как он распинался перед хозяйкой «Разина»! В тот же день прибежав в кабак после визита к писателю. Как он махал руками, что-то ей рассказывая, поедая икру, выпивая водку! О чем можно с ней беседовать? Впрочем, как раз вот, о поносе своего ребенка… Она ненавидит русских. Из ненависти она и два русских ресторана имеет. Это я, полька, имею самые знаменитые русские кабаки и даю работу им, русским, и плачу гроши! Я — полька! Как правильно завел их в леса непроходимые Сусанин! Они в обиде на историю, которой не смогли воспользоваться, на географию, которую можно поменять только силой, на свой, похожий на русский, характер…»
Певица уже отпела свое, и теперь выступали цыгане. Виктор упал на пол и исполнял роль жертвы дикой стаи пчел. Он стоял на коленях и отмахивался, отбивался и отбрыкивался от них, вопя «Аааа», певица аплодировала громче всех, и Вячеслав не заставил себя ждать — пришел успокоить ее. Заодно сообщить, как он любит писателя, назвав того «душкой». И еще — что их, Терезку и Машу, ждет Ду-Ду, потому что Марчелка уже с ним. «Только не напивайтесь, Машенька!» — попросил Вячеслав.
— Вячеславик, молодая Маша хочет погулять? Мы немножко шампаньского, да, Машка?.. И икорки… Ох, надоели они все… — Терезка надевала снятое колье, застегивала кушак юбки.
Машка подкрасила губы алым, и они пошли, придерживая свои юбищи, гордо поводя плечами.
Адольф уже отодвигал им стулья, весело подмигивая, а Марчелка кудахтала: «Девочки, работаем немножко!» Месье Ду-Ду откидывал свою бальзаковскую голову и звал полек с цветами и сигаретами, потому что, конечно, у певиц не было сигарет, бедненьких. За параллельным столиком сидела компания, с любопытством поглядывающая, как три певицы распоряжаются кошельком месье Ду-Ду. Марчелка уже запустила руку себе в корсет, спрятав на груди тысячу и передав под столом пятьсот Машке. Розы уже стояли в графине, и Адольф накладывал из двухкилограммовой банки икру в тарелочки.
Конечно, их стол был центром внимания. И женщины за параллельным были раздражены. Они ерзали тафетными юбками по бархату сидений, откидывали выкрашенные в блондинистый цвет волосы с одного плеча на другое, закуривали и тушили сигареты, зло давя их в пепельницах, и дергали своих мужчин. Чтобы они тоже что-то заказывали, требовали — как-то выделялись. И мужчины — это были израильтяне — заказывали! Еще шампанского, еще цветов. Как это больше нет?! Как это все куплены месье за тем вот столиком?! А месье Ду-Ду тихо, но быстро напивался. Машка с ним как-то отправилась в мексиканский ресторан. И ему вдруг там принесли ведерко. Она так испугалась, что хотела уже убежать, думая, что ему плохо, и ведерко, чтобы он поблевал. Но ведро было принесено для того, чтобы он бросал в него бокалы! В мексиканском на пол бросать не разрешали.
Соревнование между столиком араба и столиком израильтян было в полном разгаре. Женщины уже заигрывали с певицами. |