Это было ужасно. Мы попали в какое-то средневековье, я только поспевала глаза протирать! Сперва зашли в гоблинский банк (у меня, конечно, там ничего не было и быть не могло, но с Гарри Хагрид куда-то сгонял, пока я скучала в уголке). Потом котлы! Нам нужно было купить котлы… и то, что в них варится. Еще волшебные палочки — с Гарри мастер Олливандер возился долго, а со мной управился вмиг, мне подошла березовая палочка с сердцевиной из шерсти единорога, совсем коротенькая. Потом Хагрид вспомнил, что у Гарри день рождения, купил ему сову… ох! Я решила, что мне сова ни к чему. В школе они есть, сказал великан, а папа с Энн мне не напишут этак вот…

Оставались у нас только мантии. Ужас! Это что же, придется все время их носить?!

— Это… Мэри, ты девочка серьезная, сразу видать… Пригляди за Гарри, я сейчас… — сказал Хагрид и ушел в сторону питейного заведения. Уж такое местечко я разом отличу! Я вообще это насквозь вижу, жулики ко мне и не подходят с тех пор, как меня стали одну за покупками отпускать.

— Ну, идем, — сказала я очкарику, и он покорно пошел следом.

Веселая услужливая тетушка, мадам Малкин, мне даже понравилась. Она знала свое дело, щебетала о чем-то, а ответа не требовала, прямо как приятельницы Энн.

— Привет, — сказал худенький белобрысый мальчишка, которого тоже обмеривали и обшивали, — тоже в первый раз в Хогвартс?

— Привет, — сказала я, — точно так. Меня зовут Мэри. Мэрион Оук.

— Драко Малфой, — произнес тот с явным высокомерием. Ну, Хагрид уже успел рассказать, что тут к чему. — Мама смотрит волшебные палочки, а папа обещал взглянуть на метлы, хотя первокурсникам их не полагается иметь… А твой приятель язык проглотил?

— Он не мой приятель, — ответила я. — Мы так… случайно вместе. Его зовут Гарри.

— Гарри Поттер, — вклинился тот.

— Ух ты! — Белобрысый похлопал глазами. — Тот самый?!

— А?.. — вытаращился Гарри.

— Драко, я не догоняю, — пожала я плечами. — Что значит — тот самый?

— Ты магглорожденная? — спросил он, и глаза у него сразу сделались холоднее льда. — Ну… до встречи в школе… грязнокровка.

— А табуреткой по морде? — осведомилась я. — Ты… чистокровка, закрой пасть, пока я тебе ее сама не заткнула! И думай, на кого тявкаешь, шавка!

Папа не всегда понижает голос, говоря по телефону с коллегами или еще кем, так что я многого нахваталась… Да и Энн, когда готовит, и у нее что-то пригорает или выкипает (а это случается постоянно), ой-ой как ругается!

— Да как ты смеешь… — побелел мальчишка.

— Щас как двину в глаз, узнаешь, что я смею, а чего не смею! — пообещала я и полюбовалась обиженной физиономией (а что он мог мне сделать, видел же, что я сильнее?). — Давай, зови папочку!

— Я тебе…

— Чего ты мне?.. — спокойно спросила я. — Попросишь своего папу меня нашлепать? Напугал, тоже мне. Мои родители на него в суд подадут за насилие над чужим ребенком, вот. Имей в виду, у меня отец — полицейский, так что законы я знаю! И еще у него во-от такой револьвер!

Белобрысый надулся и, по-моему, собрался захныкать.

— За шавку извини, — примирительно сказала я. — Папа так ругается, я и привыкла. Но даже если у тебя родословная длиннее, чем у нашей кошки, так ты круче, что ли? Тоже мне, достижение… — Я протянула руку.