Дженис задрала ночную рубашку. Взгляд Халла, с ужасом оценивая наготу, поднялся от ее ног, к участку лобковых волос, затем выше и остановился. На животе у нее был длинный, черный шов.

— Дженис была моим «мулом» довольно долгое время.

Боже мой, — подумал обо всем этом Халл.

Рака что-то пробормотал, как бы напевая тяжелые, непонятные слова. Слова казались ощутимыми, они словно сгущались в воздухе, как туман. Они казались живыми. Затем он поместил один из «макаков» на шею трупа.

И труп сел, а затем слез с каталки.

О, Боже! О, Боже! О…

Рака вывел труп наружу.

Каспарца протянул к Халлу свои толстые руки, его лицо, впервые, было спокойным в каком-то торжественном знании.

— Итак, видишь, Амиго, наша сделка в силе. И ты станешь своим собственным «мулом».

О, Господи! Господи! Господи!

Забрызганный скальпель блеснул в руке Дженис. Халл начал кричать, когда она начала резать.

Мать

(Перевод: Олег Казакевич)

Боже мой, — подумал Смит. — И это моя жена.

Он уложил её обнаженную поперёк кровати. Её соски напоминали синяки, а кожа — каждый дюйм которой он когда-то ласкал с любовью — бледно блестела под ледяным потом смерти.

Моя… жена…

Медицинский скальпель блеснул в его руке.

Я делаю вскрытие своей жене.

Смит тяжело вздохнул. Затем он начал резать.

* * *

— Джинни! Не подходи! — крикнул Смит.

Он неуклюже спустился за ней с лесистого холма, осторожно обходя пни и корни, спрятанные под опавшей листвой. Что-то было в овраге… Бочонок? — подумал он. — Контейнер? — чтобы это не было, оно выглядело… весьма отвратительно. Этого не должно было быть здесь, и он не хотел, чтобы его трогала его дочь.

— Джинни! — снова закричал он.

Джинни невозмутимо делала вид, что не слышит протестующих выкриков своего отца, собственно, как и большинство 7-летних детей. Вместо этого, она проворно пробиралась сквозь ветви и кусты вниз, в овраг.

Сухая листва хрустела под ногами Смита. Два десятка сигарет в день напоминали ему о себе отдышкой. Тоже мне врач, — но, по крайней мере, пациенты не могли обвинить его в лицемерии. Он рванулся вперёд, задыхаясь и выставив перед собой руки, чтобы защититься от колючих ветвей, которые казалось специально мешали его продвижению. Смит был либералом; и параноиком. Он помнил множество газетных заголовков, описывающих его самые страшные экологические страхи:

УРОВЕНЬ ЗАБОЛЕВАЕМОСТИ РАКОМ В УЭЙНСВИЛЛЕ ОКАЗАЛСЯ В ТРИ РАЗА ВЫШЕ, ЧЕМ В СРЕДНЕМ ПО СТРАНЕ.

ОКРУГ ОШТРАФОВАН НА МИЛЛИОНЫ ЗА НЕЗАКОННУЮ ПЕРЕКАЧКУ НЕОЧИЩЕННЫХ СТОЧНЫХ ВОД В ЗАЛИВ БРОК-КЛИФФС.

ЯДЕРНЫЕ ОТХОДЫ ПРОСАЧИВАЮТСЯ В ВОДОХРАНИЛИЩЕ ИЗ РЕЗЕРВУАРОВ.

И так далее.

Смит, как отец, чувствовал себя законным параноикам из-за всех этих ошибок нового века технического прогресса. Всего несколько дней назад он прочитал в «Пост» о контейнерах с токсичными отходами, вывалившихся с военного грузовика возле начальной школы в Эджвуде. Несколько школьников открыли один из контейнеров и умерли через несколько часов. Затем был город на севере, там эвакуировали целую общину, когда рабочие раскопали и обнаружили, тайно захороненную партию бинарных отходов, комплимент от Химического Корпуса Армии США. Они пролежали там больше двадцати лет. Неудивительно что число выкидышей и врождённых дефектов в городе было так велико…

Что за мир, — подумал Смит.

И эта штука в овраге, она выглядела как какой-то химический контейнер, с ярко-красными полосами, как предупреждением. Смит заметил его с заднего крыльца в бинокль.