Я вспомнил, как Тория рассказывала мне о южной разновидности веры Ковенанта, и об её отличиях от ортодоксальных обрядов, которые мне казались незначительными, но не ей. Мысли о Тории вызвали привычный укол боли, и я с теплотой внутренне содрогнулся, представив, что слетело бы с её грязного языка от всего этого начинания. «Кучка обманутых ебланов марширует, чтобы сдохнуть нахуй на ступенях величайшего святилища Альбермайна. Может, кто-нибудь потом нарисует охуенную картину: Резня Тупиц».

Улыбка, игравшая на моих губах, быстро померкла, как только я понял, что Тория никогда бы не задержалась настолько, чтобы поделиться таким суждением. Даже если бы она не села на корабль в Фаринсале и не отправилась на поиски сокровища, о котором мы так долго мечтали, я знал, что она ни за что не согласилась бы маршировать с нами, особенно если бы оказалось, что конечной точкой назначения является Алундия.

— Значит, очередной бунт? — предположил я. — Мне-то казалось, что даже самые капризные люди к этому времени устали от войны.

— Неужели? — Губы Уилхема сложились в сардонической ухмылке, и он многозначительно оглянулся через плечо на длинную колонну, змеившуюся по дороге. — По-твоему, они устали? Нас уже почти семь сотен, и все хотят сражаться и умереть, поскольку верят, что женщина восстала из мёртвых, дабы поведать им, как разочарованы в них Серафили.

Мне не понравилась горькая, обвинительная нотка в его голосе, как и вызванные тревожные мысли.

— Ты ведь так и не сказал ей? — тихо спросил я, хотя поблизости не было никаких ушей. Приверженность Уилхема Ковенанту нельзя было назвать глубокой. На стороне Эвадины его удерживала любовь к единственному живому другу, и я знал, что из-за этой любви с каждым днём ему всё труднее переносить наше совместное предательство и молчание.

— Ты и правда думаешь, что она бы потерпела любого из нас в этой роте, если бы я сказал? — Он иронично усмехнулся. — Воскресшая мученица узнаёт, что она вовсе не такая, и на самом деле обязана жизнью колдовским манипуляциям каэритской ведьмы. Нам бы повезло, если бы нас просто повесили на ближайшем дереве.

Хотя я сомневался, что реакция Эвадины включала бы в себя убийство, но всё же перспектива того, как она узнает горькую правду, меня совсем не привлекала. После переговоров с сэром Альтериком её настроение улучшилось. Она возобновила ежевечерние проповеди, которые стали отличительной особенностью, когда рота была молода, а мы маршировали к Полю Предателей. Теперь же Эвадина проповедовала перед ещё более увлечённой публикой. Я видел, как питала её сердце возможность быть услышанной настолько внимательной паствой, и она не желала ничего, что могло бы испортить её настроение. Однако курс, которым она нас вела, был далеко не ясен, и кто знает, какое настроение её охватит, если он окажется пагубным?

— Может быть, это ловушка, — произнёс я. — Короли не любят, когда их унижают, и, подозреваю, Ковенант предпочитает, чтобы его мученики оставались мёртвыми.

Уилхем улыбнулся одной из своих обаятельных улыбок, пускай и цинично изогнув губы.

— Мой пишущий друг, несмотря на весь твой ум, ты упускаешь одну фундаментальную истину. — Он повернулся в седле и кивнул в сторону высокой фигуры Эвадины во главе колонны. На марше она всегда носила доспехи, которые не переставали блестеть, каким бы затянутым ни было небо. — С самого её… восстановления, во всех смыслах, какие только имеют значение, она и есть Ковенант. Хотя… — он нахмурился и посмотрел на дорогу впереди, — пока ещё не известно, понимают ли это старые пердуны в совете.

* * *

К тому времени, как над горизонтом поднялся высокий шпиль святилища мученика Атиля, наша численность выросла почти до пяти тысяч душ.