Быть может, именно из-за отсутствия публики Локлайн отказался от речи. Когда светящий Дюрейл подошёл выслушать его завещание, Самозванец покачал головой. С такого расстояния слышно было плохо, но я расслышал.

— Я уже составил завещание, ваше сиятельство, — чистым недрогнувшим голосом сказал он. — Но спасибо за вашу заботу.

Его запястья и лодыжки сковывали кандалы, но они не помешали ему поднять руки в сторону тенистой платформы, где сидела Леанора.

— Кузина, разве ты меня не обнимешь? — выкрикнул он. — Разве члены семьи не должны в такие моменты поддерживать друг друга небольшими утешениями? — В его голосе я с любопытством услышал отсутствие насмешки, словно это была искренняя просьба осуждённого. И всё же, какой бы искренней ни была просьба, Леанора не снизошла до ответа. В тени от навеса её лицо было плохо видно, но я почти не сомневался, что на нём застыло выражение мрачного удовлетворения. Я уже неплохо её знал, и ясно было, что она не станет наслаждаться ужасным зрелищем, которое ждёт впереди, но и отворачиваться от него не станет. Смерть брата требовала расплаты, которая, по её мнению, ещё не выплачена полностью, несмотря на всю пролитую в Долине кровь.

Снова посмотрев на эшафот, я прищурился в надежде разглядеть характерную выпуклость щеки Локлайна, в момент, когда он раскусывает маленькую капсулу, покрытую воском, которую я дал ему прошлой ночью.

— Сильно кусните и вылейте содержимое на язык, — сказал я. — Меня заверили, что она очень быстро… действует.

— Вы хотите, чтобы я предстал перед Серафилями трусом? — спросил он, и поджал губы, разглядывая подарок размером с боб.

— Вы же знаете список пыток, предписанных для архипредателя, — ответил я. — Вы заслуживаете смерти, от неё я вас не избавлю. Но остальное…

— Если я заслуживаю смерти, то чего заслуживаете вы? Ведь наши преступления не уравновесятся, если их положить на весы? Не забывайте, я знаю вашу историю, Элвин.

— Вы грешили на дюжину лет больше, чем я.

— Можно ли назвать короля грешником, если всё, что он делал, он делал на службе своему народу? А если можно, то разве вашу Помазанную Леди нельзя назвать грешницей?

Тогда я от него отвернулся, стиснув зубы, чтобы остановить крик, который подозвал бы стражу к двери камеры. Часто во время наших встреч этот человек вызывал во мне гнев. Подозреваю, он считал это главным своим развлечением.

— Принимайте или не принимайте, — сказал я, направляясь к двери. — Я сделал для вас всё, что мог.

— Не совсем всё.

Я уже собирался постучать в дверь, чтобы привлечь внимание ключника, но остановил руку.

— Ещё вы можете быть там, — продолжал Локлайн. — Завтра. Я бы хотел, чтобы вы стали свидетелем и записали то, что увидите — эпилог к завещанию, на которое мы положили столько сил. Вот и всё, о чём я прошу вас, милорд.

И потому я пришёл. Пьяный и злой, мечтая оказаться где-нибудь очень далеко отсюда, но всё же я пришёл, потому что он меня попросил. С первого надреза лезвия палача я знал, что он не проглотил содержимое капсулы. Как напрягалась его обнажённая грудь от поцелуев клинка, как он сжимал зубы — стоически и решительно отказываясь закричать. Этот человек полностью чувствовал всю боль, которую ему причиняли. Список пыток, которые претерпел Самозванец, знаменит своей длиной и изобретательностью — от сдирания кожи с груди, так, что показались рёбра, до раскалённого добела железа, которое прижимали ему меж бёдер. Я уверен, что ты, возлюбленный читатель, порадуешься, что тебя избавили от всех подробностей. Однако ослепление необходимо упомянуть на этих страницах, ибо это был единственный раз, когда он закричал.