«Там такая красота», писал он. «Так чудесно. Всё, что мне рассказывали о каэритах, оказалось ложью, а правду, которую я хотел о них донести, встречали пренебрежительно или равнодушно. Мы называем их земли Пустошами, и в этом есть правда, ибо когда-то они были великими, и всё это давно обратилось в руины. Но там они построили нечто новое, ещё лучше, и созданное из сердца и души, а не только из камня».

— Что это? — спросила Эйн, выходя с Эймондом из мрака. Бывший послушник опустил голову в ответ на мой суровый взгляд, быстро дошёл до своей постели и занялся чисткой снаряжения. — Кто такой Улфин? — настаивала Эйн, усаживаясь на своё одеяло, после чего скрестила ноги и уставилась на корешок книги.

— Похоже, он был довольно проницательным человеком, — ответил я. — И эту проницательность, видимо, по большей части игнорировали.

— Можно я почитаю, когда ты закончишь? — Аппетит Эйн к чтению значительно усилился, когда умение укоренилось в мозгах, и стал таким же неутолимым, как её страсть к песням. Вечерами она обыскивала лагерь и пыталась обменять на книги те немногие монеты или безделушки, что у неё имелись — обычно безуспешно, поскольку читатели в наших рядах встречались редко. В отсутствие альтернатив получше она принялась изучать стопки ротных журналов, раздражающе радуясь всякий раз, как находила мои редкие ошибки в подсчётах.

— Если хочешь, — сказал я и нахмурился, поскольку пульсирующая боль принялась за свою еженощную пытку, и слова перед глазами начали расплываться. Вздохнув, я отложил книгу и потянулся к бутылочке с лекарством.

— Ты слишком много этого принимаешь, — сказала Эйн, неодобрительно посмотрев на меня. — Уилхем то же самое сказал Леди.

Я посмотрел на Уилхема, который чистил ножны меча тряпкой, старательно избегая встречаться со мной взглядом.

— Так и сказал?

— Да. — Эйн наклонила голову и посмотрела на меня поверх носа, что я расценил как попытку скопировать властность Эвадины. — Ты должен выбросить это и следовать примеру мучеников. Уж они-то знали цену страданиям.

— А я знаю цену приличному сну по ночам. — Я показательно отхлебнул из бутылочки, заткнул её пробкой и убрал в карман штанов. Когда какая-то идея укоренялась в голове Эйн, её сложно было оттуда убрать, и я бы не поручился, что она не попробует украсть лекарство, пока я сплю.

— Сегодня она говорила о страдании, — ещё настойчивее продолжала Эйн, когда я улёгся, повернулся на бок и натянул одеяло на голову. — Ты бы и сам знал, если бы пришёл послушать.

Желание рявкнуть на неё, чтобы она умолкла, быстро разгорелось, а потом стихло в моей груди. Я решил, что это эффекты лекарства, поскольку его способность снимать боль так же неизменно успокаивала и мой гнев.

— Что она говорила? — спросил я.

Последовало короткое молчание, а значит, она насупилась. Это снова мне напомнило, что я разговариваю с девушкой, которая во многих отношениях тяготеет к детству.

— Сказала, что оно неизбежно, — пробормотала наконец Эйн.