Его товарищ потрясённо отпрянул, увидев, как земляк упал на колени и, булькая, рухнул кучей, как только я выдернул клинок. Чистый, кричащий ужас на юном лице выжившего вергундийца навёл меня на мысль, что он только что видел смерть родственника. Может, брата? Или даже отца? Этого мне никогда не узнать, поскольку Эймонд зарубил изумлённого парня серией ударов, что, как я позже понял, было его обычным способом сражаться: яростный, но неопытный.

— Оставь! — рявкнул я, а он всё рубил и рубил труп вергундийца. Эймонд выпрямился, тяжело выпуская пар, охваченный усталостью, которая часто опускается после ярости битвы. Я убрал меч в ножны, подвёл Ярика ближе, протянул руку и дёрнул головой в сторону крупа своего коня:

— Залезай!

Как раз когда Эймонд бросился схватить мою протянутую руку, из темноты напал алундийский рыцарь на боевом коне с копьём, направленным мне в грудь. Если бы не гаснущий огонь ближайшей охапки, я не заметил бы его, пока копьё не проткнуло бы мой нагрудник. К счастью, мне как раз хватило времени, чтобы натянуть поводья Ярика — мой конь нетвёрдо шагнул в сторону, наконечник копья скользнул по наплечнику, и два коня с ужасной силой столкнулись. Эймонд завопил, отлетев от удара дёрнувшегося крупа Ярика. Я же в ответ инстинктивно разъярился. От ушиба Ярик в тревоге встал на дыбы, а я вытащил меч из ножен, и, когда конь опустился, все свои силы вложил в удар сверху вниз. Целился в шлем с забралом атакующего рыцаря, но он оказался шустрым малым и отклонился в седле, так что меч попал не по нему, а по шее его коня. Клинок вонзился глубоко, жаркая кровь брызнула мне в лицо, алундийский конь закричал и отшатнулся. Рыцарь же разумно соскользнул с седла, прежде чем его животное рухнуло. И всё же он был ещё довольно близко ко мне, и я мог бы рубануть по нему, если бы Ярик, встревоженный до умопомрачения запахом конской крови и потрясением от недавнего столкновения, не решил снова подняться на дыбы. Движение оказалось таким неожиданным и яростным, что я не смог удержаться на его спине. Вывалившись, я больно приземлился на непокорную, замёрзшую землю, и меня тащило ещё несколько ярдов, со скрежетом и лязгом доспехов, пока я не очухался немного и не догадался отпустить поводья.

— Сволочь, — простонал я, мельком заметив копыта Ярика, исчезающие в темноте. Моё внимание тут же привлёк металлический хруст и звон — алундийский рыцарь пытался подняться на ноги в дюжине шагов от меня.

С трудом вдохнув воздух в отбитые лёгкие, я воткнул кончик клинка в жёсткую землю и, опираясь на меч, стал подниматься. Мне удалось встать на одно колено, прежде чем рыцарь бросился на меня, двигаясь с завидной скоростью и высоко подняв обеими руками шипастую булаву. Это был импульсивный порыв, порождённый юностью, а не опытом, поскольку противостоять ему оказалось несложно. Я в последний миг уклонился от опускавшейся булавы и, взяв меч, как палицу — одной рукой за клинок, другой за рукоять, — ударил навершием в забрало алундийцу. Во время поединка с сэром Алтусом я удачно нанёс такой удар, но здесь не попал. Рыцарь дёрнул головой назад, и навершие попало в петлю, хотя удар ошеломил его на тот миг, которого мне хватило, чтобы приблизиться и сбить его с ног.

Парень попался решительный и продолжал нападать на меня с земли, размахивая булавой в сторону моей головы без шлема с тревожной скоростью, хоть и не особо точно. Я покончил с его сопротивлением, уклонившись от удара и захватив его руку своей, а потом поставил ногу ему на кирасу и стал сильно тянуть, пока не услышал приглушённый хруст руки, вывернутой из сустава. После этого хватило крепкого удара меча по шлему алундийца, чтобы тот ошеломлённо осел на землю.

Несколько вздохов я стоял над ним, тяжело дыша и осматривая окрестности.