– Попробую.

– Умоляю! Может, я, подобно старухе, устраиваю суету, но мы не хотим, чтобы он опаздывал. Будет очень стыдно.

Нуиноскэ торопливо отплыл, оставив купца и его дочь в полной растерянности. Из комнаты Мусаси не доносилось ни звука.

Вскоре пристала вторая лодка, на этот раз с Фунасимы, с просьбой поторопить Мусаси.

Мусаси открыл глаза от звука раздвигаемых фусума. Когда Оцуру сообщила ему о лодке с острова, Мусаси кивнул и с улыбкой вышел из комнаты. На полу остался лист бумаги, густо покрытый мазками туши. Внимательный взгляд обнаружил бы пейзаж в причудливом переплетении линий.

– Передайте этот рисунок отцу, а другой – Саскэ, – раздался из соседней комнаты голос Мусаси.

– Вам не стоило беспокоиться.

– Мне нечем больше отплатить за доставленные вам хлопоты. Хотя бы несовершенные рисунки останутся на память.

– Мы ждем вас сегодня, чтобы устроить вам приятный вечер, – запинаясь, проговорила Оцуру.

Услышав шорох кимоно, Оцуру улыбнулась. Потом Мусаси сказал что-то отцу. Заглянув после ухода Мусаси в комнату, Оцуру увидела его аккуратно сложенное старое кимоно. Ее охватил страх разлуки, и она уткнулась лицом в одежду Мусаси, еще хранившую тепло его тела.

– Оцуру, где ты? Мусаси уходит! – позвал ее отец.

– Иду! – ответила девушка и, проведя рукой по щекам, побежала на зов.

Мусаси уже был у садовой калитки. Он решил выйти не через главные ворота, чтобы избежать назойливые взгляды. Его провожали хозяин с дочерью и несколько конторских служащих. Оцуру онемела от волнения. Мусаси взглянул на нее, и она молча поклонилась.

– Прощайте и будьте здоровы! – сказал Мусаси и, чуть пригнувшись, вышел через низкую калитку.

– Да, так и должен уходить самурай! – восхищенно пробормотал кто-то. – Без лишних слов и долгих прощаний.

Оцуру мгновенно скрылась, за ней разошлись и остальные.

Сосна Хэйкэ стояла на берегу метрах в двухстах от пристани. Мусаси шел, ощущая легкость в теле и покой на душе. Все тревожные мысли он оставил в рисунках. Рисование всегда благотворно действовало на него.

Впереди – Фунасима. Казалось, он отправляется в обычное путешествие. Мусаси не знал, вернется ли назад, но его не волновала эта мысль. Несколько лет назад, когда он, двадцатидвухлетний самурай, шел на бой у раскидистой сосны в Итидзёдзи, его переполняло предчувствие неминуемой трагедии. Тогда он сжимал меч с чувством обреченности. Сейчас ничто не волновало его.

Хладнокровие Мусаси не означало, что его сегодняшний противник не страшнее сотни людей Ёсиоки. Нет, Кодзиро один стоил больше всех питомцев школы Ёсиоки. Мусаси понимал, что выбор между жизнью и смертью никогда еще не был столь роковым. И все же…

– Учитель!

– Мусаси!

К нему бежали двое. На миг у Мусаси закружилась голова.

– Гонноскэ! И вы, почтеннейшая! Какими судьбами? – воскликнул Мусаси.

Гонноскэ и Осуги, покрытые дорожной пылью, опустились на колени.

– Мы должны были прийти, – ответил Гонноскэ.

– Проводить тебя, – добавила Осуги. – А я попросить у тебя прощения.

– Прощения?

– Да, прошу, прости все зло, содеянное мной.

Мусаси пристально посмотрел на Осуги. Искренна она или что-то новое затевает?

– Что с вами, почтеннейшая?

Осуги смиренно сложила руки.

– Я совершила столько зла, что едва ли могу надеяться на прощение. И все по воле ужасной ошибки.