Айрин нервно осматривалась по сторонам. Она никогда прежде не бывала здесь. Как и все комнаты в этом доме, спальня была большой и просторной, с огромными окнами, выходящими в сад, и, похоже, обставлена бесценным антиквариатом.

На каминной полке возвышалась огромная ваза, наполненная свежими розами. Их нежный аромат распространялся по всей комнате. Рядом стояли две фотографии в рамках. Судя по всему, на одной были запечатлены родители Мигеля, а на другой — Габриэла. С потолка свисала старинная люстра. Она была выключена, и вместо нее горел ночник. Высокие зеркала в темных рамах таинственно мерцали в его слабом свете.

— Я не могу здесь ночевать, — сказала Айрин внезапно охрипшим голосом.

— Вам придется, — ответил он холодно. — Было бы странно, если бы вы пошли ночевать куда-то еще. Это наша первая брачная ночь, не забывайте.

— Да, но только формально.

— Естественно. Но эту ночь вы должны провести здесь. Надеюсь, это вы понимаете? — спросил Мигель ехидно. — Перестаньте, Айрин, вас здесь никто не видит. Хватит разыгрывать из себя невинность. И можете не волноваться на мой счет. Я лягу спать в гардеробной. Там есть кушетка. А завтра, после отъезда гостей, мы обсудим наше совместное будущее. Идет?

Айрин подавленно молчала.

— Ванная находится вон там. — Мигель указал ей на одну из дверей. — Вивиен принесла ваши вещи, — добавил он, заходя в гардеробную и закрывая за собой дверь.

Ее вещи? Интересно, какие? Айрин беспокойно огляделась. Она привыкла спать обнаженной и не держала у себя ночных рубашек. Но разгуливать по комнате голышом в столь непосредственной близости от Мигеля она бы не рискнула. Хорошо бы Вивиен догадалась принести ей хотя бы халатик. Или она считает, что новобрачной халатик ни к чему?

Айрин торопливо подошла к кровати и развернула целлофановый пакет. Так. Зубная щетка, расческа, тапочки, халатик. Ура!

Мигель стоял, опершись руками на подоконник и задумчиво глядя на темный сад. С самой первой встречи Айрин не переставала удивлять его, заставляя пересматривать многие привычные убеждения, менять устоявшиеся мнения о жизни, людях и, главное, о себе. Он пытался не замечать этого, он убеждал себя, что Айрин — чужая, иная, что у них нет ничего общего, кроме любви к Федерико. Он не желал замечать своих чувств к ней и даже в какой-то момент постарался убедить себя, что она, как опытная женщина, сама умело вызывает и подогревает эти чувства. Правда, к его чести, он быстро отмел эти мысли, сочтя их недостойными.

Затем Мигель попытался разделить Айрин на двух разных людей — нежную заботливую няню и распущенную молодую женщину. Но с каждым днем отделять одну Айрин от другой становилось все сложнее. Айрин нежная и любящая вызывала в нем все более глубокие чувства. Что же до Айрин — любительницы чужих мужей… Стоило ему только представить ее в объятиях другого мужчины, как он сжимал кулаки, задыхаясь от необъяснимой ярости.

Наверное, не имело больше смысла обманывать себя. Он просто ревновал — бешено, безумно, как обычный влюбленный мужчина. Потому что он любил Айрин — любил их обеих. Ведь обе они были неотделимы одна от другой, обе были частичками одной и той же женщины. И если ему что-то не нравилось в ней — не ее в том вина. Она такая, какая есть. И другой ему не надо.

Сегодня в церкви Мигель понял, что женится по любви, а вовсе не по расчету. И вечером, обнимая Айрин в танце, вдыхая аромат ее духов, он хотел ее, хотел, — но всю, целиком. Он хотел обладать не только телом, но и душой.

Айрин озабоченно нахмурилась. Фату и веночек ей помогла снять Вивиен, но что делать со свадебным платьем, которое застегивалось на спине на сумасшедшее количество крошечных пуговок? Оно, правда, без плечей, но перекрутить его задом-наперед не представлялось возможным, поскольку платье туго облегало тело и никуда не сдвигалось.