Лиз придирчиво осмотрела роскошный яблочный пирог, попробовала, хорошо ли он пропекся, и поблагодарила Терезу. Ей пришлось задержаться на кухне еще немного, чтобы поправить выбившиеся пряди: «Надо же, а я и не замечаю, Тереза, убери, пожалуйста, там, сзади». Она спешно посмотрелась в начищенное стекло буфета и заметила промелькнувшую за дверью высокую фигуру. Дэвида она могла бы узнать по стуку подошв, по запаху, по… наверное, для этого ему вообще не требовалось как-либо себя проявлять. Лиз метнулась к двери, заставив Терезу застыть со шпилькой в приподнятой руке. Непослушная прядка повисла петушиным гребнем.

– Дэйв!

– Ты не с гостями? – Он нехотя вернулся.

– Дэйв, что с тобой, тебе нехорошо? Зачем ты спускался? Я же заметила, что-то не так. Что, опять?

– Лиз, дорогая, – он взял ее за локти и поцеловал сморщившийся от напряжения лоб, – у меня просто разболелась голова. Я принял таблетки.

– Какие?

– Лиз, не беспокойся, со мной все хорошо. Я принял таблетки от головной боли. Ты, кстати, прекрасно выглядишь…

Его бледная рука легла ей на затылок, завершив беспорядок в волосах, и скоро сухие, слишком знакомые, чтобы пьянить, губы жены растаяли у него во рту, как леденцы.

Дэвид вошел в гостиную бодрым шагом, и еще до того, как он громко обратился к гостям, все обернулись к нему.

– Леди и джентльмены, я хочу признаться, что рад видеть вас здесь. И чем бы вы сейчас ни были увлечены, какие бы тревоги, сомнения, радости и печали ни захватывали сейчас ваши мысли, я хочу сказать вам глупость: этот момент никогда больше не повторится. Он может приятным или неприятным, неважно, я уверен, что кому-то из вас захочется его повторить спустя годы. Кому-нибудь – обязательно. Я хочу, чтобы вы забыли о том, кто плох, а кто хорош, кто вам приятен, а кто нет. Я хочу, чтобы вы растворились в том, что не имеет оценок, что существует помимо вашей воли. Вы мне дороги, и я люблю вас.

Он был словно пьян, его жесты были размашистыми, но глаза свидетельствовали о том, что это совершенно естественный прилив энергии, вызванный не алкоголем, а внутренней потребностью, может, привычкой раскрывать душу перед аудиторией. Всем стало как-то уютнее от этого бестолкового монолога, и только Джон Фрай насторожился.

– Дэвид, вы умеете сказать именно то, что нужно. Я, право, восхищаюсь этой вашей способностью, – Джулия задала тон потоку комплиментов, который иссяк еще нескоро.

Дэвид не замечал похвал, никак не реагировал на вьющихся вокруг него Гарриет и Даниэлу, казалось, видел присутствующих как одно собирательное лицо, к которому и обращался. Он говорил о музыке, об ощущении молодости и его независимости от возраста, о том, что душа, как и музыка, не имеет возраста, о том, что усталость души – иллюзия, в худшем случае – болезнь, которая должна лечиться просто, как простуда, и он почти приблизился к тайне создания лекарства души.

– Я полагаю, что вы преувеличиваете человеческие возможности, Дэвид, – закуривая, осмелился возразить всеобщему любимцу Джон, – усталость души – это неизлечимая болезнь, можно проводить профилактику, и только. Я не видел еще ни одного человека, который, однажды заразившись ею, излечился бы полностью. Бывают ухудшения и улучшения состояния, но не выздоровление.

– Что же, все рано или поздно заболевают ею, доктор, или есть счастливчики-здоровяки? – поинтересовалась Виктория, иронизируя, как всегда, над мужем.

– Ведь нет бессмертных людей, а значит… – попытался объяснить Пол, но доктор считал иначе.

– Смерть не есть усталость души, – заявил он вопреки мнению большинства, – можно умереть, имея молодую душу, но, например, больной желудок.