Наташа осторожно приподняла голову над спинкой дивана и улыбнулась, и улыбка получилась холодной и жестокой, как недавно увиденные во сне ледяные волчьи глаза. «Пятерка» стояла позади, вплотную к «пассату», и в ней одиноко светились два сигаретных огонька. Наташа отчетливо увидела два лица, молодое и постарше, увидела тускло поблескивающие глаза и снова улыбнулась. Никто из сидевших в «пятерке» не изменил позы, не выскочил суматошно, даже не шевельнул губами — никто ее не увидел. Она их видела, а они ее — нет. Неожиданно это напомнило ей далекую детскую игру в прятки, и Наташа едва слышно хихикнула. Сидевшие в «пятерке» водили, а она пряталась. И теперь нужно только выбрать момент и ударить ладонью по назначенному месту, закричав: «Дырдыра!» И все — конец игры! Вот такие вот дела.

Оглянувшись на темную громаду дома, в котором светилось лишь несколько бодрствующих окон, Наташа вытащила из сумки лист ватмана, карандаш и небольшую оргалитную пластину. К оргалиту она прикрепила бумагу и покатала в пальцах карандаш. Белое пятно пустой бумажной клетки было отчетливо видно в темноте. Сейчас ее мало интересовала прочность картины — нужно было только извлечь из наблюдателей нечто, еще пока неизвестное, и продержать его в картине определенное время, а потом… ей наплевать, что с ними будет потом. Их картины пригодятся ей — не сейчас, так позже. Наташа подняла голову и снова взглянула на одного из наблюдателей. Он спокойно сидел в своем кресле и курил — абсолютно видимый и абсолютно беззащитный перед ней сейчас, ничего не подозревающий… и это было прекрасно, да, как раньше. Она ведь не нарушает обещание, данное Славе, она не работает на них, она сейчас работает против них. Им еще предстоит пожалеть, да-да, пожалеть, что замахнулись на нее, что посмели загнать ее в угол, что посмели убить ее клиентов, посмели забрать Славу… и в этот раз неважно, как лягут карты… очарование власти

…и нет превыше…

Мы сходны и в мыслях и в движениях души.

В ее мозгу вспыхнули, стремительно проносясь одна за другой, словно летящие на огромной скорости метеориты, картины недавнего прошлого — Костя, ничком лежащий на полу, со слипшимися от крови светлыми волосами, снова Костя, но теперь с искаженным страшным лицом, вонзающий ей в руку осколок тарелки; Борька, прижавшийся окровавленной щекой к мерзлой земле, страшный простынный сверток в руках санитаров, мертвая улыбка Измайлова, Нина Федоровна, скользящая ладонями по кожаной куртке своего убийцы, запах смерти в маленьком сером доме с ежевичной изгородью, удар в спину, холодное лезвие, прильнувшее к коже, кровь на губах Славы, крики, рев двигателя, сонные волчьи глаза… По телу прокатилась обжигающая волна ярости, взорвалась в кончиках пальцев, и Наташа приветствовала ее, ныряя в чужой мир за тусклыми далекими стеклами глаз, и грифель карандаша скользнул по бумаге, врезая в чистое, девственное тело листа первый штрих.

* * *

Письмо от Витязя Наташа получила девятого февраля, когда уже совсем потеряла надежду и зашла в «Интернет-кафе» в последний раз, собираясь после этого ехать на вокзал за билетом до Симферополя. Не помня себя от радости, она несколько раз перечитала короткое послание, написанное в суховатом деловом тоне, в котором Витязь давал согласие на встречу в Волгограде, и тут же отправила ответную записку, спрашивая, как послать ему деньги на проезд. Наташа была рада, что Витязь согласился именно на Волгоград, хоть это и было немного странно, — ехать в Санкт-Петербург ей не было резона, а вот в Волгограде жила Светка-Сметанчик, которую тоже необходимо было проверить. Все это время Наташа продолжала наблюдать за Тарасенко и окончательно убедилась, что Алексей, все глубже погружавшийся в свое особенное понятие религии, вряд ли имеет какое-то отношение к ее несчастьям — разве что он очень хороший актер и, кроме то-го, знает о ее присутствии.