— Ничего не помню, — пробормотала Наташа и чуть передвинула пальцы, чтобы взять вилку поудобней, но та выскользнула и упала на пол. Чертыхнувшись, Наташа наклонилась, чтобы ее поднять, и тотчас Костя спросил:

— Что это у тебя?

Ухватив вилку, Наташа подняла голову — Костя, зажав в зубах сигарету, постукивал себя указательным пальцем по левой стороне шеи.

— Где? — она провела ладонью, где он показывал, но ничего не нащупала.

— Погоди, — Костя подъехал к ней в шлейфе сигаретного дыма, словно старинный паровоз. — Голову чуть откинь. Вот, — его палец ткнулся в местечко на Наташиной шее, где под кожей и слоем мышц подрагивала сонная артерия. — Тяпнули что ли? Сейчас, — он снова откатился назад и взял с подоконника забытое кем-то маленькое зеркальце. — Вот, гляди.

Наташа взяла зеркальце и чуть повернула голову. В зеркальце отразилась ее худая шея и пятнышко засохшей крови пониже угла челюсти. Она послюнила палец и потерла пятнышко. Кровь исчезла, открыв маленькую припухлость с аккуратной дырочкой посередине.

— Наверное, комар, — равнодушно ответила она и положила зеркальце на стол. Костя наклонился и пригляделся повнимательней, а потом неожиданно смутился.

— Слушай, ты наверное будешь смеяться…

— Почему это? — удивилась Наташа. Костя затянулся сигаретой, потом хмуро посмотрел на свои неподвижные ноги.

— Ну… видишь ли, все эти два года мне делать-то было нечего…вернее, не хотелось ничего делать… ну, я только и делал, что телик смотрел, да книжки почитывал… ну, это тут, в принципе и не при чем… Короче, в другом дело — пока… ну в общем у меня реабилитация была — понимаешь, да? — так… ну, в общем, я хорошо знаю, как выглядит след от укола.

— Какого укола? — ее пальцы снова встревожено ощупали шею. — Да комар это, ты что?!

— Ты когда-нибудь слышала о так называемой «сыворотке правды»?

Приоткрыв рот, Наташа поглядела на него, ища улыбку, хотя бы легкую смешинку во внимательных голубых глазах, но лицо Лешко было совершенно, более того, убежденно серьезным.

— Есть такая фигня — вкатят ее какому-нибудь человеку, он и начинает рассказывать абсолютно обо всем — от своих сексуальных пристрастий до состояния ногтей на ногах его бабушки. Я в кино видел… да и так слышал.

— Ты это серьезно? — изумленно спросила она.

— Ну… — Костя замялся, — понимаешь, то, как ты говорила… ну все равно, извини, как понос, после того, как слабительным накормят по самое не могу… Ну… болтала и болтала… глаза дикие… бессмысленные.

— То есть, ты хочешь сказать, что кто-то из них сделал мне вчера укол, чтобы узнать, как я исцеляю?! — Наташа нервно хихикнула. — Кто — Сметанчик?! Шестаков?! Ковальчук?!

— Ничего я не хочу сказать! — сердито ответил Лешко и швырнул сигарету в открытую форточку. На его высоком лбу блестели крупные капли пота, хотя через форточку весело задувал мокрый ноябрьский ветер, шея слегка порозовела, и косой шрам на ней выступил яркой полоской. — Я просто предполагаю. Ты же сама удивляешься, с чего это вдруг у тебя язык с привязи сорвался. Только вот что я тебе скажу — не нравится мне все это. И если вдруг, не дай бог, я прав, то линять тебе отсюда надо с самолетной скоростью! Поскольку, значит, дело закрутилось серьезно.