|
Для Наташи это была вещь из другого мира, который она раньше видела только по телевизору, мира, в который ей когда-то дал заглянуть Игорь Лактионов, — мира Ковальчуков, Шестаковых и Сметанчиков, мира, который, скорее всего, снисходительно, а то и презрительно хихикнул бы над человеком, не знающим, как подступиться к сотовому телефону. С помощью Гены она научилась им пользоваться — не без труда, поскольку всегда была не в ладах с техникой, если не считать теплых отношений с кассовым аппаратом. Поначалу Наташе очень нравилось, как загорались желто-зеленым светом кнопки при наборе номера и нравилось прослушивать голос оператора, сообщавший, сколько денег на ее счету — это был простодушный, детский интерес туземца, которому поднесли вдруг зажигалку.
Звонить из дома Наташа не стала — захватив телефон и сумку, она отправилась в парк, где устроилась на скамейке неподалеку от дорожки, вдоль которой тянулся бесконечный строй гигантских разлапистых елей — единственных зеленых деревьев в парке — все прочие: и акации, и липы, и клены, а также густые жасминовые чащи давно растеряли свои листья; но темная хвоя огромных деревьев, подпиравших низкое холодное небо, не оживляла безлюдного парка — скорее придавала ему мрачности, а человек с соответствующим настроением и воображением мог усмотреть в зелени многолетних елей нечто зловещее — они выстроились вдоль дороги, словно заколдованные безжалостные часовые, охраняющие покой тех, кто проснется только в будущем году. Впечатление усиливалось полным безветрием и абсолютной тишиной, которую изредка нарушали пронзительные воробьиные голоса, да хриплое воронье карканье. Казалось, что вчерашний злой декабрьский ветер примерз к пушистым ветвям, оставив только холод и промерзшую землю. Наташа закурила и поежилась — не от холода, а от неприятного ощущения, что она осталась одна в целом свете. Но тут она услышала хруст гравия и увидела, как неподалеку по дорожке идут две пожилые женщины, одна из которых вела за руку пухлого сердитого малыша. На Наташу и на ее сигарету они посмотрели неодобрительно. С трудом сдержав улыбку, она подождала, пока женщины отойдут подальше, достала телефон и набрала номер Ковальчук. Людмила Тимофеевна сняла трубку мгновенно, будто ждала звонка, и услышав ее голос, Наташа удивилась, не узнав знакомого твердого, стального тембра, — теперь это была горячая, расплавленная сталь. — Где ты?! — спросила Ковальчук, и Наташа услышала, как возле трубки что-то стукнуло. — Мне нужно, чтобы ты немедленно приехала к нам! — С какой стати? — Наташа повернула голову, провожая взглядом удаляющихся женщин. — Разве у тебя ко мне какие-то важные дела? Мне от тебя ничего не нужно. — Слушай, ты решила меня наказать, да?!! Не знаю, что там тебе наболтал этот урод, но все это неправда! Он просто меня терпеть не может — мужики всегда ненавидят баб, которые умнее их! Он и тебя ненавидит, инвалид чертов! А я тебе только добра желала, всегда! Сделай, чтобы было как раньше! Я найду деньги, слышишь?! Я найду! — Какие деньги, зачем? — Наташа выпрямилась, слушая более внимательно. Неожиданно ей отчего-то стало очень жарко, и она потянула замок «молнии», расстегивая куртку. — Чтобы ты исправила то, что сделала! — возле трубки что-то звякнуло, потом послышался странный всхлипывающий вздох. — Что ты сделала с моим Борей?! Господи, что ты с ним сотворила?!! Хорошо, Валерка не знает… а что будет, когда он узнает?! Он же и меня убьет, и его! И тебя, кстати, тоже! — Я ничего не понимаю, — сказала Наташа. — Объясни толком, в чем дело? Что-то с Борькой? — А ты не знаешь! — в голосе Ковальчук на секунду проскользнула знакомая язвительность. — Нет, не знаю! Объясни или я кладу трубку! — Подожди! Он… — голос запнулся, послышалось бульканье, потом легкий звон стекла, — он… господи, язык не поворачивается! Он… я видела его… он думал, что… но я-то проследила… лучше бы я… он был… с парнем, понимаешь?!! Мой родной сын был с мужиком как… Господи, если Валерка узнает!. |
