В конце речи фюрер еще раз повторил: в ходе развития операции необходимы быстрые короткие прорывы, чтобы перемалывать русские армии по частям.

— Этот Тимошенко — опасный противник, — сказал Гитлер генералу Гальдеру, когда в девять утра они вылетели назад, в Ангербург. — Наше счастье, что Сталин перестал ему доверять после Харькова и, видимо, скоро отстранит от командования на юге. Тимошенко умеет отступать и может помешать нашей основной задаче…

— Отступать — русский стиль войны, — усмехнулся Гальдер.

— Неплохо сказано, генерал, — хмыкнул фюрер. — В устах бойкого журналиста это звучит… А вот вам, начальнику генерального штаба…

Гитлер не договорил. Его мысли переметнулись неожиданно на север.

— Как дела у новоиспеченного фельдмаршала? — спросил он о командующем группой армий фон Кюхлере, получившем высшее военное звание 30 июня.

— Волховский котел ликвидирован, — ответил Гальдер. — Идет планомерная зачистка, ликвидация разрозненных групп Второй ударной армии. Все готово к захвату Погостья. Мы направили туда первую роту новых танков.

Фюрер распорядился об этом на совещании с фон Кюхлером три дня назад и теперь довольно склонил голову. Тогда же он поставил задачу по очистке восточного берега Волхова, в порядке подготовки нового наступления на Ленинград с охватом его вторым кольцом блокады, но Кюхлер сказал, что для этого необходимо не менее четырех дивизий.

— Вы знакомы с учением Канта, генерал? — спросил вдруг Гитлер.

Гальдер удивленно взглянул на фюрера и пожал плечами, собираясь с ответом, но Гитлер нетерпеливо поднял руку, удерживая его.

— Ну да, — сказал вождь и усмехнулся, стараясь делать это сдержанно, чтобы пощадить самолюбие этого штабиста, он, как и все они, эти фанфароны в мундирах, болезненно мнителен, — вам, генерал, ни к чему мудрствования прусского философа. Военные люди руководствуются уставами.

— Почему же? — возразил Гальдер, который вовсе не собирался обижаться на фюрера, ибо считал его необузданной стихией, а сердиться на дожди, метель или землетрясение попросту глупо. — На войне мы, например, руководствуемся категорическим императивом Канта, только, разумеется, со знаком минус.

«Он гораздо образованнее, нежели я предполагал, — подумал о Гальдере фюрер. — Пожалуй, даже слишком для начальника генерального штаба…» Последняя мысль показалась Гитлеру парадоксально-остроумной, и вождь с удовольствием подумал, как обнародует ее сегодня вечером за ужином в узком кругу товарищей по партии, его верных соратников. Они с таким же, как у него, недоверием относятся к генералитету.

Гитлер собирался уже оборвать разговор о Канте, которым хотел поразить солдафона Гальдера, ему расхотелось объяснять собственную провидческую манеру воевать через затверженный им наизусть софизм знаменитого кенигсбержца. Фюрер не знал, что любой софизм можно расценить как абсурд, имеющий вид истины, а парадокс как истину, имеющую вид абсурда… Тем не менее он догадался опустить кавычки и обратился к Гальдеру с изречением, в котором отсутствовала ссылка на авторство Иммануила Канта.

— Запомните, генерал, — сказал Гитлер, — одну бесспорную для творческих натур истину. Когда человеку необходимо действовать, а сложившиеся обстоятельства ему неясны и у него нет знания всех деталей ситуации, надо исходить из предположения и верить в то, что основанное на нем действие приведет к цели.